Автор Тема: Имамат Шамиля  (Прочитано 8364 раз)

Онлайн abu_umar_as-sahabi

  • Модератор
  • Ветеран
  • *****
  • Сообщений: 7536
Re: Имамат Шамиля
« Ответ #15 : 01 Мая 2021, 02:49:12 »
О том, что имам Шамиль в юношестве был очень спортивным

Двадцать пять лет на Кавказе (1842–1867)
Арнольд Зиссерман



Стр. 53:

…В 1859 году, когда мы возвращались после взятия Гуниба, в одном из аулов Аварии (название забыл) жители показывали князю Барятинскому огромный камень, обрывок скалы, через который Шамиль, будучи 15–16-летним учеником у местного муллы, в числе весьма немногих юношей перепрыгивал с необычайной ловкостью. По высоте камня нам просто не хотелось верить этому рассказу.
Доволен я Аллахом как Господом, Исламом − как религией, Мухаммадом, ﷺ, − как пророком, Каабой − как киблой, Кораном − как руководителем, а мусульманами − как братьями.

Онлайн abu_umar_as-sahabi

  • Модератор
  • Ветеран
  • *****
  • Сообщений: 7536
Re: Имамат Шамиля
« Ответ #16 : 02 Мая 2021, 03:27:28 »
«А подвигаясь постепенно внизъ по Аргуну, на встрѣчу войскамъ наступавшимъ вверхъ по этой рѣкѣ изъ Чечни, мы могли бы постепенно укрѣпиться по теченію Аргуна и разрѣзать Чечню, эту главную опору Шамилевскаго владычества, на двѣ, лишенныхъ взаимной поддержки, части...»

Двадцать пять лет на Кавказе (1842–1867), стр. 90-91
Арнольд Зиссерман
Книга издана в 1879 году. Автор был непосредственным участником Кавказской войны

====================================


Двадцать пять лет на Кавказе (1842–1867)
Арнольд Зиссерман


Стр. 146

«…Вотъ этотъ пшавецъ, проходивъ недѣль шесть по Аргуну и Чечнѣ, о плѣнномъ родственникѣ не добился никакихъ извѣстій, но помня мои наставленія, осмотрѣлъ много мѣстъ и издали даже укрѣпленный аулъ Ведень, въ коемъ Шамиль учредилъ свою резиденцию, послѣ взятія нами въ 1845 году Дарго. Теперь пшавецъ съ кистиномъ и явились разсказать мнѣ обо всемъ подробно. Долго я слушалъ интересную повѣстъ его похожденій, его замѣчаній насчетъ системы управленія Шамиля и принимаемыхъ имъ жестокихъ мѣрахъ къ утвержденію между полуязыческими горцами магометанства…»
« Последнее редактирование: 20 Июля 2021, 05:53:17 от abu_umar_as-sahabi »
Доволен я Аллахом как Господом, Исламом − как религией, Мухаммадом, ﷺ, − как пророком, Каабой − как киблой, Кораном − как руководителем, а мусульманами − как братьями.

Онлайн abu_umar_as-sahabi

  • Модератор
  • Ветеран
  • *****
  • Сообщений: 7536
Re: Имамат Шамиля
« Ответ #17 : 10 Мая 2021, 02:09:57 »
Ган К. Ф в своём "Путешествии в страну пшавов, хевсур, кистин и ингушей. (Летом 1897 г.) // Кавказский вестник, № 6. 1900" писал:

Из всех этих преданий очевидно, что народ чеченцев составлялся из разных элементов.

Собственно говоря, они никогда не представляли объединенного народа, и, кроме права сильнейшего, никакого права и никакой власти над собой не признавали. Так как они жили в постоянных распрях между собой, то кабардинцам и кумыкам не трудно было их подчинить себе. Только после того, как они призвали из Гумбета князей Турловых, прося их предводительствовать ими, они на некоторое время объединились и держали соседей в страхе. Тоже самое было в 1832 году, когда Кази-Мулла призвал горцев к газавату, т. е. к священной войне, тогда они причинили русским много хлопот. Еще опаснее стали они под предводительством наследника Кази-Муллы, Шамиля, который с 1840 года покорил себе всю Чечню и разделил страну на три наибства. В продолжение почти 25-ти лет он вполне владел Чечней. Он сделал в Чечне набор в 3,000 человек, причем десять семейств должны были выставлять и содержать по одному всаднику (мутазеку). Но в виду того, что Шамиля больше боялись, чем уважали, некоторые аулы покорились русским. Жителям аулов, сдавшихся добровольно, было разрешено оставаться в своих аулах, жители же аулов, взятых силой, были выселены на равнину среди казачьих станиц.
Доволен я Аллахом как Господом, Исламом − как религией, Мухаммадом, ﷺ, − как пророком, Каабой − как киблой, Кораном − как руководителем, а мусульманами − как братьями.

Онлайн abu_umar_as-sahabi

  • Модератор
  • Ветеран
  • *****
  • Сообщений: 7536
Re: Имамат Шамиля
« Ответ #18 : 04 Июля 2021, 06:18:52 »
Ган К. Ф в своём "Путешествии в страну пшавов, хевсур, кистин и ингушей. (Летом 1897 г.) // Кавказский вестник, № 6. 1900" писал:

"...Из всех этих преданий очевидно, что народ чеченцев составлялся из разных элементов.

Собственно говоря, они никогда не представляли объединенного народа, и, кроме права сильнейшего, никакого права и никакой власти над собой не признавали. Так как они жили в постоянных распрях между собой, то кабардинцам и кумыкам не трудно было их подчинить себе. Только после того, как они призвали из Гумбета князей Турловых, прося их предводительствовать ими, они на некоторое время объединились и держали соседей в страхе. Тоже самое было в 1832 году, когда Кази-Мулла призвал горцев к газавату, т. е. к священной войне, тогда они причинили русским много хлопот. Еще опаснее стали они под предводительством наследника Кази-Муллы, Шамиля, который с 1840 года покорил себе всю Чечню и разделил страну на три наибства. В продолжение почти 25-ти лет он вполне владел Чечней. Он сделал в Чечне набор в 3,000 человек, причем десять семейств должны были выставлять и содержать по одному всаднику (мутазеку). Но в виду того, что Шамиля больше боялись, чем уважали, некоторые аулы покорились русским. Жителям аулов, сдавшихся добровольно, было разрешено оставаться в своих аулах, жители же аулов, взятых силой, были выселены на равнину среди казачьих станиц".
Доволен я Аллахом как Господом, Исламом − как религией, Мухаммадом, ﷺ, − как пророком, Каабой − как киблой, Кораном − как руководителем, а мусульманами − как братьями.

Онлайн abu_umar_as-sahabi

  • Модератор
  • Ветеран
  • *****
  • Сообщений: 7536
Re: Имамат Шамиля
« Ответ #19 : 20 Июля 2021, 06:13:09 »
О ПОПЫТКЕ ИМАМА ШАМИЛЯ ПРИВЕСТИ В ПОКОРНОСТЬ ХЕВСУРОВ

Двадцать пять лет на Кавказе (1842–1867)
Арнольд Зиссерман


Стр.  96-97

Позднею осенью того же 1847 года я получилъ свѣдѣніе, что Шамиль, или просто одинъ изъ его наибовъ, управлявшихъ сосѣдними съ округомъ Верхне-Аргунскими обществами, прислалъ къ хевсурамъ трехъ ауловъ, Ардоты, Муцо и Хахабо, лежащихъ въ небольшому отдѣленномъ высокими горами отъ прочей Хевсуріи ущельи, параллельно Аргуну, своихъ людей, требуя ихъ покорности Шамилю и въ знакъ ея уплаты дани, угрожая въ противномъ случаѣ разореніемъ. Чтобы не допустить такого неблагопріятнаго для насъ расширенія непріятельскаго вліянія, я отправилъ одного служившая при окружномъ управленіи для посылокъ имеретина съ двумя пшавцами въ означенныя хевсурскія деревни объявить жителямъ, чтобы не подчинялись требованіямъ Шамиля, что я вслѣдъ затѣмъ соберу милицію и явлюсь къ нимъ для ихъ защиты. Сдѣлавъ всѣ соотвѣтетвующія распоряженія, я донесъ объ этомъ военному начальству въ Закаталы и тифлисскому губернатору, а чрезъ нѣсколько дней съ 300 человѣкъ пѣшихъ тіонетскихъ грузинъ и пшавцевъ отправился въ походъ.


[стр. 98 – описание сложностей пути и ухудшение погоды]
…. Я согласился, наконецъ, идти назадъ... А чтобъ ободрить и поддержать хевсуръ, я все-таки рѣшился послать къ нимъ хоть на короткое время нѣсколько десятковъ человѣкъ, зная, что слухи вездѣ, а между горцами въ особенности, имѣютъ свойство увеличиваться до небывалыхъ размѣровъ, и въ непріятельскихъ обществахъ уже будутъ говорить о подкрѣпленіи въ нѣсколько тысячъ человѣкъ... Вызвали охотниковъ, обѣщая имъ награды. Оказалось человѣкъ сорокъ; я поручилъ ихъ въ завѣдываніе одного расторопнаго тіонетскаго грузина, Нинія-Далаки-Швили, давъ имъ нужныя наставленія: на случай явной опасности приказалъ дать знать въ Матура, гдѣ я буду ждать отъ нихъ извѣстій въ теченіе нѣсколькихъ дней. Ободривъ ихъ разными комплиментами мѣстнаго колорита и надеждой на награды отъ сардаря, приказалъ имъ съ Богомъ трогаться впередъ, а самъ съ прочими людьми пустился обратно.


Стр. 100-102:

Послѣдовавшіе затѣмъ первые два дня очень безпокоили меня о судьбѣ посланныхъ мною людей, хотя пшавцы успокоивали, что случись что нибудь дурное, то не всѣ же сорокъ два человѣка погибнуть, и нашелся бы ужь какой нибудь молодецъ дать намъ знать.* Наконецъ, на третій день къ вечеру прибыль одинъ изъ пшавцевъ, въ сопровождении двухъ хахабскихъ хевсуръ съ извѣстіемъ, что они, тогда какъ и мы, застигнутые ночью, провели ее въ верховьяхъ ущелья по ту сторону хребта и затѣмъ благополучно пришли въ Хахабо; что около мѣсяца тому назадъ дѣйствительно приходили въ Муцо Кистины сосѣдняго общества Майсти и объявили хевсурамъ, что ихъ наибъ, по приказанію Шамиля, требуетъ покорности и по 1 р. съ каждаго двора дани деньгами или скотомъ, говоря, что если они этого не исполнять, то будетъ послано большое войско для ихъ истребленія, что на помощь русскихъ имъ разсчитывать нечего, ибо они-де окончательно разбиты Шамилемъ подъ Гергебилемъ и Салты, не взирая на присутствіе самого ихъ сардаря. (Действительно, въ 1847 году наши войска, подъ личнымъ начальствомъ графа Воронцова, осаждали непріятельскія укрѣпленія Гергебиль и Салты. Первое, послѣ отбитаго кроваваго штурма, стоившаго намъ многихъ жертвъ, не было взято и войска отступили; второе, осада коего длилась 52 дня, послѣ неслыханно-геройской защиты, послѣ двукратно отбитаго штурма, послѣ ожесточенной бойни за каждою саклей, пало наконецъ отъ совершенная истощенія силъ гарнизона горцевъ, лиженнаго воды и возможности перевязать раненыхъ... Тутъ горцы показали, съ какимъ непріятелемъ имѣемъ мы дѣло. Подробности этой осады были бы интересны и поучительны для всякаго военнаго читателя, и едва ли даже знаменитая защита Саррагосы можетъ выдержать сравненіе съ защитой горцами Салты). На это жители Муцо отвѣчали, что покоряться Шамилю и платить ему дань они не намѣрены, что русскій падишахъ посильнѣе Шамиля, да и тотъ съ нихъ никакой дани не требуетъ, а что если придетъ войско, то они будутъ защищаться до крайности и надѣются на помощь всей Хевсуріи и Пшавіи; при этомъ напомнили посланному о неудачной попыткѣ Шамиля въ 1844 году покорить ихъ соседей шатильцевъ (объ этомъ разскажу въ своемъ мѣстѣ). Что же касается селеній Ардоты и Хахабо, то они за другихъ ничего отвѣчать не могутъ и потому не угодно ли посламъ самимъ туда отправиться. Однако кистины дальше не пошли и возвратились въ Майсты, и затѣмъ никакихъ больше посланныхъ или слуховъ о враждебныхъ замыслахъ не было. При этомъ пришедшіе хахабскіе хевсуры, отъ имени своего общества, благодарили меня за готовность ихъ поддержать и увѣрили, что зимою за нихъ опасаться нечего, ибо едва ли непріятель рѣшился бы по трудно-проходнымъ дорогамъ двинуться въ эту пору къ нимъ, лѣтомъ же отовсюду можетъ поспѣть къ нимъ помощь, да и сами они, за своими крѣпкими саклями, не такъ легко сдадутся хоть бы и самому Шамилю.

Угостивъ пришедшихъ хевсуръ и подаривъ имъ по рублю, я на другой день отправилъ ихъ назадъ, съ приказаніемъ къ Далаки-Швили возвратиться, раздавъ тамъ жителямъ всѣ свои патроны, которые бѣдными горцами всегда очень дорого ценятся; а самъ уѣхалъ въ Тіонеты, не вполнѣ спокойный за судьбу посланнаго мною гораздо ранѣе Имеретина, который однако въ Хахабо не являлся. Я послалъ собирать объ немъ свѣдѣнія и уже чрезъ нѣсколько дней наконецъ узналъ, что онъ избралъ другой путь, чрезъ Хахматы и ІІІатиль, куда и добрался, но оттуда въ Ардотскоѳ ущелье проникнуть не могъ, а перевалившись опять чрезъ хребетъ въ Хахматы,- услыхалъ о моемъ движеніи и пустился меня догонять, пока наконецъ въ Матура узналъ обо всемъ подробно и остался тамъ въ ожиданіи Далаки-Швили, съ которымъ послѣ и возвратился въ Тіонеты.

На мои донесенія объ угрожающей Ардотскому ущелью опасности получены были отвѣты. И военное, и гражданское начальство придавали дѣлу чрезвычайное значеніе, одобряли мои распоряженія, предписывали величайшую осторожность въ случаѣ дѣйствительнаго столкновенія съ непріятелемъ и требовали немедленныхъ, подробныхъ донесеній, съ особыми нарочными. Я тотчасъ донесъ о своемъ движеніи, о дальнѣйшихъ распоряженіяхъ, объ успокоительныхъ увѣреніяхъ Хевсуръ; при этомъ, само-собою, немного украсилъ дѣло присовокупленіемъ хорошихъ результатовъ оказанной мною хоть и незначительной поддержки, ободрившей Хевсуръ и показавшей имъ нашу готовность, даже въ самое неблагопріятное время, спѣшить къ нимъ на помощь и т. п.

...

Стр. 163

Ближайшимъ результатомъ движенія отъ Шатиля [хевсурского аула], прибавлялъ я, было бы покореніе сосѣднихъ кистинскихъ обществъ и избавленіе Тушинскаго округа и верхней Кахетіи отъ ихъ хищничествъ…

...

Стр. 164-166

Шатильцы всѣ говорятъ по кистински (почти то же, что по-чеченски).

… Я былъ почти совершенно убѣжденъ, что мы непремѣнно благополучно проберемся, если только шатильцы согласятся намъ сопутствовать, на что они, знакомые вполнѣ со всѣми мѣстными обстоятельствами, если бы была явная опасность, конечно, не рѣшились бы; при вс эй своей извѣстной храбрости, они больше насъ дорожатъ жизныо и играть ею не станутъ.

Шатиль, Хевсурскій аулъ, тогда крайній предѣлъ покорной намъ страны, имѣетъ около пятидесяти домовъ, и можетъ выставить пе болѣе двухъ сотенъ человѣкъ способныхъ носить оружіе. Но эта горсть людей, жившая постоянно въ тревогѣ и опасности, привязанная къ своему родному гнѣзду, отличалась замѣчательною отвагой. Шатильцы не только защищались отъ всѣхъ непріятельскихъ покушеній, но сторожили входъ въ остальную Хевсурію, составляли нѣчто въ родѣ Хевсурскаго Гибралтара и пользовались за то общимъ уваженіемъ, играя роль національной аристократіи. Въ 1843 году извѣстный наѣздникъ, помощникъ Шамиля, Ахверды-Магома съ нѣсколышми тысячами горцевъ окружилъ Шатиль, требуя покорности. Шатильцы, запершись въ своихъ трудио-доступ- ныхъ башняхъ, три для держались противъ этой въ пять- десятъ разъ превосходившей ихъ толпы, убшги ружейнымъ выстрѣломъ самого Ахверды-Магому и до сотни его людей; непріятель опасаясь быть отрѣзаннымъ могущими подоспѣть подкрѣпленіями, долженъ былъ уйти ни съ чѣмъ. Изъ двухъ попавшихся при этомъ въ плѣнъ шатильцевъ, одинъ былъ j зарѣзанъ на могилѣ Ахверды-Магомы, а другой успѣлъ бѣжать. За этотъ подвигъ шатильцы, по высочайшему повелѣнію, получили, кромѣ нѣсколышхъ георгіевскихъ крестовъ  и медалей, триста четвертей хлѣба, пять пудовъ пороху, десять пудовъ свинцу и приказано было обнести аулъ каменною стѣной, вдѣлавъ въ нее приличную надпись.
« Последнее редактирование: 14 Августа 2021, 04:34:43 от abu_umar_as-sahabi »
Доволен я Аллахом как Господом, Исламом − как религией, Мухаммадом, ﷺ, − как пророком, Каабой − как киблой, Кораном − как руководителем, а мусульманами − как братьями.

Онлайн abu_umar_as-sahabi

  • Модератор
  • Ветеран
  • *****
  • Сообщений: 7536
Re: Имамат Шамиля
« Ответ #20 : 08 Сентября 2021, 06:10:32 »
07 сентября 2021

Историк Патимат Тахнаева также считает, что невозможно говорить об исторической государственности Чечни, а уж тем более о ее независимости.

"Попытки выдать известную со времен средневековья тайповую структуру чеченцев или историко-географические области, территориальные группы за единицы территориального деления некоего чеченского государства <...> более чем несостоятельны <...> Длительный период в XVII-XVIII веках чеченцы находились под властью кумыкских и кабардинских князей – это известный исторический факт. Если не было государства, то о какой ее независимости можно говорить?" – задается она вопросом.

Тахнаева сомневается, что имамат Шамиля можно назвать независимым государством. "С точки зрения международного права независимость государства существует только в том случае, если ее актами признают другие государства, не обязательно имея при этом с ним дипломатические отношения. Кто признавал актами имамат? Я не знаю ни одного государства. Объявлял ли сам имамат о своей независимости как государстве? Нет. Имам Шамиль мыслил об имамате как части Исламского Халифата. Это был прото-государственный анклав, повстанческий, внутри сильной империи. Анклав, у которого не было экономического настоящего и политического будущего", – пояснила Тахнаева.

Она напомнила, что Абдурахман Авторханов первым написал, будучи в эмиграции, что шейхом Мансуром было создано первое на Северном Кавказе независимое государство. "К сожалению, это не более чем идеологический лозунг, актуальный среди северо-кавказской эмиграции, бредившей о своем "независимом Кавказе". Ну, о какой государственности при Мансуре можно говорить, если ему даже не удалось объединить горцев? Вообще образ Мансура во многом сформирован советской исторической наукой – между турецким агентом и народно-освободительным героем. По настоящее время по этой теме не привлечен ни один новый источник, это о многом говорит", – отметила Тахнева.

Она полагает, что главные идеи, которые продвигал шейх Мансур, были объединение для борьбы против Российской империи и организация внутренней жизни на основе Исламского права. "Однако сила устоявшихся норм обычного права, регулировавших жизнь чеченского общества, не дала существенно повлиять на его внутреннюю организацию. Эпоха шейха Мансура мало исследована по источникам, чтобы смело проводить параллели с эпохой имама Шамиля", – резюмировала Тахнаева.

https://www.kavkaz-uzel.eu/articles/367828/
Доволен я Аллахом как Господом, Исламом − как религией, Мухаммадом, ﷺ, − как пророком, Каабой − как киблой, Кораном − как руководителем, а мусульманами − как братьями.

Онлайн abu_umar_as-sahabi

  • Модератор
  • Ветеран
  • *****
  • Сообщений: 7536
Re: Имамат Шамиля
« Ответ #21 : 21 Октября 2021, 04:17:09 »
Л. В. Малинин в своём труде  "О свадебных платежах и 'приданом у кавказских горцев", изданном в "Этнографическом обозрении" 1890, № 3, стр. 29-30

"У чеченцев, где, говоря вообще, народ не богат и где сословных классов, так резко очерченных, как например в Кабарде, никогда не было, калымы (урдау) не превышали никогда 250 руб....

...Развившаяся поражающая бедность во время войны с Россией, а вслед затем и страшно уменьшившееся количество браков, вызвало со стороны Шамиля особое наблюдение за тем, чтобы не было ни молодых вдов, ни пожилых девушек. Имам приказал устривать насильственные браки. Отец семейства сажался в яму, если в назначенный срок не выдавал замуж своей дочери или вообще женщины из своей семьи, и содержался в заключени до выхода замуж дочери или родственницы. Калымы же по настоянию имама были уменьшены со тою же целью — до 20 руб. за девушку и до 10 руб. за вдову; кроме того, жених обязан был дать на свадебные расходы от 6 до 8 руб. Платили выкуп и скотом — 2 коровы за невесту. В Ичкерии калым за девушку при Шамиль, опять таки по настоянию его, положен быль в 28 руб. за девицу, а за вдову 16 руб. В разоренных селах и местах, прилегавших к русским границам, выкуп падаль еще ниже: здесь жених отдавать отцу невесты только 3 руб., с обязательством остальные уплатить после; кроме того, он обязывался по договору всегда иметь на имя жены или лошадь, или пару волов и коров, или несколько голов мелкаго скота".



======================================


КЕБИН-ХАКК

Л. В. Малинин в своём труде  "О свадебных платежах и приданом у кавказских горцев", изданном в "Этнографическом обозрении" 1890, № 3, стр. 54-55:

"...Жених обязан обеспечить свою невесту на случай развода с ней или своей смерти изветным денежным обязательством, которое носит свое особое название — кебина, гебина, кебин-хакка, о котором мы выше уже упоминали. Не нужно смешивать эту форму обязательства с калымом. Калым есть покупная условленная какая-нибудь ценность, выплачиваемая женихом отцу или родственникам невесты, за право обладать известной девицей, какъ супругой. Тогда как кебин-хакк есть новое обязательство, даваемое женихом своей невесте, или мужем своей жене; причем сумма денег и количество ценностей кебина назначается самою невестой и женой, а не родителями и родственниками её, как это мы видим в калыме. Это обязательство исполняется большею частью уже после брачной жизни, и сумма кебина не отдается невесте, а только ставится в брачное условие, и выплачивается или самим женихом, когда он дает развод своей жене без всякого законного повода, или же родственниками мужа из имущества, оставшегося после смерти его. Величина этого обеспечения совершенно произвольна, зависит от многих, самых разнообразных жизненных условий, причем принимаются в соображение малейшие обстоятельства, сторон, напр. имущественное состояние, положение, связи, лета и пр., и при том не только жениха и невесты, но и их родителей. Большей частью критериумом величины кебин-хакка служить размер и ценность кебин-хакка, полученного матерью невесты при выходе в замужество за её отца.

Величина и колебание кебина зависит от тех же социальных причин, как и колебание выкупа невесты. Естественно, где на лицо являлось женщине, готовых вступить в браке, более, чем того требовала общественная необходимость, там размер кебина заметно падал. Во времена, напр. Шамиля в селениях Гимра, Харакули и других, бывших вблизи нашей передовой лини, из которых мужчины в цвете сил и здоровья часто попадали в плен, или умирали геройскою смертью при набегах и защите своих очагов, и где потому число женщин значительно превышало число мужчин, кебин-хакк падаль до 1 рубля и даже 25 коп".
« Последнее редактирование: 22 Октября 2021, 02:18:17 от abu_umar_as-sahabi »
Доволен я Аллахом как Господом, Исламом − как религией, Мухаммадом, ﷺ, − как пророком, Каабой − как киблой, Кораном − как руководителем, а мусульманами − как братьями.

Онлайн abu_umar_as-sahabi

  • Модератор
  • Ветеран
  • *****
  • Сообщений: 7536
Re: Имамат Шамиля
« Ответ #22 : 25 Ноября 2021, 07:42:14 »
КЛИНГЕР И.

ДВА С ПОЛОВИНОЮ ГОДА В ПЛЕНУ У ЧЕЧЕНЦОВ

1847-1850.


Текст воспроизведен по изданию: Два года в плену у чеченцев. 1847-1850 // Русский архив, № 6. 1869

Во время распространившейся в 1847 году сильной холеры, командующий войсками на Кавказской линии и в Черномории, 12-го июля командировал меня до г. Кизляра и обратно в Ставрополь с целию — убедиться лично: исполняются ли в станицах, городах и селениях предварительно сообщенные предохранительные меры, долженствовавшие способствовать к возможному ослаблению и прекращению развития болезней и собрать сведения о заболевших, [965] умерших и выздоровевших. Исполняя возложенное на меня поручение, на пути я сам заболел; но получил с помощью медика в ст. Щедринской облегчение в течении 4-х дней и следовал далее до Кизляра.

На обратном пути, по выезде из Староглазовской почтовой станции 24-го июля, на полдороге к Альбецкому посту, сначала лопнула шина на правом переднем колесе, потом отломился кусок железа, далее отпала вся шина, и чрез полверсты отлетела половина обода со спицами. Повозка остановилась.

Был 2-й час дня, неимоверно знойного. Сильный, порывистый, еще с утра дувший, западный ветер, от которого близ Кизляра полноводный Терек прорвал плотину, нёс тучи пыли и песку.

Ямщик, сбросив возжи и отстегнув одну от правой пристяжной лошади, начал увязывать остальную половину колеса, чтобы как нибудь дотащиться до бывшей недалеко на Альбецком посту станции. Я невольно обратил на это внимание, нисколько не подозревая присутствия неприятеля в близком от дороги лесу, коим покрыто левое притеречное пространство, тем более, что кроме постов по тракту, расположены еще станицы и посты по Тереку, а за ним укрепления на Кумыкской плоскости.

Заметив, что ямщик увязывает колесо несообразно с целью, я приказал ему продернуть ремень иначе.

Взвившаяся порывом ветра пыль заставила его невольно поднять голову: он вскрикнул.

Оглянувшись, увидел я в двух шагах от себя — неприятеля. Я не успел вынуть шашки и [966] соскочить с телеги, как на самом скачке был схвачен. Ямщик тоже.

Связав нас по рукам и за шеи, увлекли в лес с лошадьми, телегой и вещами. Там Чеченцы разобрали по рукам вещи, 3-х лошадей, сломали и спрятали телегу, закусывали и отдыхали всего не более получаса, имея часовых на высокой груше, которых там растет достаточно.

Я ничего не ел, хотя мне предлагали кусок черствой, пшеничной лепешки. Я был спокоен как никогда, или редко в жизни, и в момент, когда меня схватили, и когда я сидел в лесу уже связанный.

Окинув взором, я насчитал 17-ть Чеченцов (но ошибся одним — их было 18) оборванных, босых, с ружьями, кинжалами и в тулупах.

Тут вспомнил я виденный мною месяц назад тому сон: «дорога, налево лес, направо зеленеющая поляна; себя, ехавшего по дороге в карете, на которую напали разбойники — и увлекли меня».

Это сновидение подтвердилось на яву, кроме кареты, во всех мельчайших подробностях: лица, костюмы, местность — всё как в натуре. Карета, как закрытый экипаж, по моему объяснению, означала такое положение мое в момент внимания на увязку колеса, которое не позволяло мне ничего видеть в стороне.

С воспоминанием сна меня тронула серьезность моего положения; но думать было некогда: — все поднялись и густыми чащами леса, рысцой, пробирались в различных направлениях. Причины последнего: незначительное лесное пространство до Терека и вдоль оного, много остававшегося времени до вечера и погоня козаков, которых чуть слышные [967] крики раза два доносило к нам ветром. Перебегая в лесу поляны, Чеченцы нагинались и меня заставляли гнуться, отдавая приказание прикладами. Расправляли руками след на траве и зигзаги бега всегда направляли в сторону, противную от преследования козаков, за наблюдением движений которых некоторые из Чеченцов на бегу лазили на деревья.

На одной из полян, сумерками, встретились нам два конных козака. На вопрос их: кто идет? Чеченцы отвечали залпом из нескольких ружей; но козаки ускакали. — Беготня по лесу продолжалась часов до 9-и вечера. Под конец я устал: пот капал сквозь суконное плате мое, отдышка и бессилие одолели — я упал. Приклады не помогли, и версты полторы до реки меня тащили под руки насильно. Было уже совсем темно; ветер выл, лес шумел; полноводный, с версту ширины, Терек ревел в полном смысле слова.

Разделись, платье уложили в тулуки (Или бурдюк; это есть цельная шнура, преимущественно снятая с козла; все отверстия крепко завязываются, кроме одного, чрез которое его надувают и завязывают. Шерсть остается в середине), подвязали их на спину и бросились в бешеную реку. Меня взяли под руки, потому что я не умел плавать. Половину шли доставая дна, половину плыли: течением хотя снесло далеко, но добрались до обрывистого берега и вкарабкались, хватаясь за сучья дерев. Тут меня схватил страшный пароксизм лихорадки: одновременно явилась неодолимая жажда, за ней утоление, рвота и как ни в чем не бывало: я выздоровел. Прошло около часу, покуда все собрались и оделись и затем отправились далее [968] по направлению к аулу Илисхан-Юрту, шибко и всю ночь. Подойдя на рассвете к подошве хребта Качкалыковского остановились, отдыхали часа 1,5 и следовали далее по дороге чрез лесистый хребет. Часов в 8-мь утра прошли Илисхан-Юрт, а в 11-м прибыли в аул Оспан-Юрт, местопребывание Тарама, пятисотенного начальника, и вожатого партии (25 июля 1847)

Путь от Качкалыка до Оспан-Юрта оглашался выстрелами из ружей и обычною, единственною во всех случаях песнию: «ля-иль-ляга-иль алла», выражением радости о приобретении дарованной Небом добычи.

Толпа старых и малых, мужчин и женщин с любопытством смотрела на нас и завидовала счастию своих товарищей, которые оценивали вещи и лошадей и делили их между собою. На лицо не оказалось денег и эполет: я видел, кто их взял в момент поимки, но не обнаружил, и этим незначительным обстоятельством приобрел себе расположение тех двух человек.

После дележа, непродолжительного отдыха и подкрепления сил пищею, ямщик (из Кумыков) отправлен был в другой аул. Меня отвели в саклю, куда с народом пришел Тарам и,объявив, что он человек, пользующийся некоторым значением, что я офицер, что поэтому торговаться нам не приходится, спросил: Что я дам за свободу? Услышав от меня повторение слов его о неприличности торговли и согласие: принять на себя впоследствии уплату 600 р. серебр.; если только они могут быть выданы ему в настоящее время, Тарам сказал мне цену выкупа сначала 1000 p., спустя несколько минут 2000, потом [969] 5000 р. Изумленный его фальшивостью и корыстолюбием, я замолчал. Он вышел с народом, и в след затем мне были набиты на ноги полновесные железные кандалы.

Повторив в течении следующих дней свои требования и неполучив от меня ответа, он велел набить еще другия такие же кандалы. На шею надели железную цепь (арш. 12 длины) которой конец пропускался на ночь сквозь дыру в стене из моей в его саклю, где заматывался за кол.

Ночью у дверей, запертых замком, ложились два Чеченца, и иногда на крыше у трубы один.

Кусок пшеничной или кукурузной лепешки, немного посоленного, кислого или пресного молока для обмакивания, заменяемого иногда соленым сыром и лапшою, во время лихорадки изредка — Калмыцким чаем и несколько раз в году мясом, составляли пищу; сакля, войлок и железы с цепью пудового веса — помещение, постель и новую сверх необходимой одежду.

В отведенной мне сакле я застал пленных: солдата и мальчика.

Неприятель, обясняя себе из бумаг моих, чрез грамотных людей, что я адютант младшего Сардаря (Ставропольского, старший у них Тифлисский), убежден был, что за меня можно приобресть богатый выкуп; что рано или поздно выкуп этот должен будет состояться и что, следовательно, нужно только вооружиться терпением и твердостию: ибо Русские, как говаривали мне некоторые в виде утешения, слабы словом и сердцем, из сострадания соберут сумму и согласятся. О деньгах же дело не станет, потому что в России их много. Утешая себя и народ этою мыслию, Тарам [970] кроме увещаний словом оставлял меня в покое, а сам продолжал по прежнему делать набеги в наши пределы.

Неизвестность положения моего тяготила меня в первые три недели плена: но потом я был совершенно покоен, в следствие двух виденных мною снов, резко запечатавшихся в памяти. В первом с 12-го на 13 Августа я видел: «Два невысокие возвышения, разделенные небольшим оврагом, по которому протекал грязный ручей. На нем с одного берега до другого росли три большие зеленые, ветвистые дерева. Я с двумя товарищами стоял на одном возвышении и, по какому то непреложному определению, нам следовало непременно перейти на другое возвышение. Два товарища пошли прямо, перешли, но запачкали ноги. Я подумал, влез на одно дерево, с него по ветвям на другое, потом на третье и, соскочив на землю, вышел на курган чистым».

Второй сон, на следующую ночь, с 13-го на 14-е августа:

«Стою я на средине роскошной, зеленой, но безлесной поляны, терявшейся ровно во все стороны далью необозримою. Небо будто тёмное. Вдруг разверзлось оно над моей головою, и в светлом полукруге я увидел простертую из тучи руку Провидения и слышал внятно неземной голос, проливший в мою душу высокое слово утешения».

По окончании каждого сна я просыпался тотчас, не смыкал глаз до утра, разбирал сон, и душе моей было невыразимо сладко, легко и покойно.

Первый сон требовал несколько большего соображения, и мне [971] казалось, что ручей означал границу между Россией и Чечней, переход — предстоящее освобождение, деревья — значительные лица, которые могли вывести меня из моего положения; силу я открывал во втором сне. В этом благодатном спокойствии прошло время до половины октября 1847 года.

В этом промежутке времени судьба послала мне старшего брата Тарама — Заура, который принимал во мне особенное участие.

Заур был человек пожилой, серьезный, но очень доброй души и уважаемый в ауле. Заур не пользовался особенным значением, потому что не имел ни достатка, ни военных способностей своего брата, но был любим за честность, доброту и спокойную рассудительность.

Заур, уважая в брате достоинства военные, не любил его за надменность, непомерное честолюбие и корыстолюбие, которые в Тараме господствовали над всеми страстями. Будучи более покойного характера, при здравом смысле, Заур понимал стеснительное положение своих соотечественников и постигая, что немного времени остается независимо существовать этой части Чечни, снисходительно смотрел на Русских и на слабости Чеченцов.

Не таков был брат его Тарам, корыстолюбивый в высшей степени, честолюбивый, личный враг Русских, фанатически преданный идеям Шамиля, его учению, и его ревностный поклонник; человек с здравым смыслом и с сильной волей, смелый, решительный и строгий Мусульманин. Он имел жену, 5-х детей (старшему сыну 14 лет); одевался сам опрятно и даже щеголевато. Деньги, красный товар, соль и [972] пленные у него не переводились. Он считался богатым человеком.

Смелость и удача в набегах, строгое соблюдение требований религии, твердый характер, достаток и, не взирая вообще на скупость, охотно раздаваемая милостыня приобретали ему значение, уважение и свою партию приверженцов.

Заур мне дал понять, что если я действительно не в состоянии обещать более 600 р. сер., то он употребит все средства склонить народ и брата — согласиться на эту цену. Приложенный им к сомкнутому рту палец доказывал, какую тайну следовало в этом соблюдать, чтобы избежать подозрений. Заур обещал заходить ко мне изредка, называть меня то Иваном (Иваном называли меня Чеченцы), то Ендреем, то Митрии и, достигнув цели, будет считать достаточною для себя наградою, если его отрекомендуют Русскому начальству с хорошей стороны; он желал этого потому, что хотел перейти на житьё к Русским: тревожная жизнь ему надоела.

Действительно он успел сделать многое; дело убеждения на 600 р. сер. вел очень искусно и, будучи сам в стороне, достиг того, что народ и Тарам сами согласились наконец отдать меня Русским за 600 р. — 8-го октября решено: в ночь на 10-е число отправить по этому записку к начальнику левого фланга, в Грозную.

О происходившем Тарам мне ничего не говорил, да я бы ему и не поверил. Но что дела мои шли хорошо, я знал от Заура, который сам радовался предстоящему моему освобождению и исполнению своих [973] предположений: прежде всего он хотел жениться (Заур был лет 46 и вдов); он имел невесту, которая по уговору должна была приехать к нему на свадьбу к 9-му октябрю; потом — выйти к Русским для более покойной и достаточной жизни.

В полдень 9-го числа приехала невеста к Зауру (он жил по соседству); по этому случаю прислали мне мяса, хлеба и сыру.

К вечеру того же дня была приготовлена Муллою записка. Стемнело. После вечернего намаза (молитвы) хотели ее отправить в Грозную.

Вдруг на двор взъехало несколько всадников. Вызвали Тарама, перешептались, потом зашли в саклю, закусили. Хозяину оседлали коня и — Тарам, гости, а с ними и Заур, исчезли.

Записка осталась неотправленною. Двое суток никто не знал, куда и зачем поехали. На третьи рано утром приехал на двор беглый казак (Моздок. полка) Дмитрий Алпатов, зашел ко мне и рассказал: «Вы, может быть, скоро теперь освободитесь по размену. Чеченцы попались; я был с ними и только что возвратился едва живой: так нам досталось. Тарам будет домой дня чрез два; после таких неудач стыдно скоро домой являться. Дело вот как было: — С выездом нашим на 10-е число из аула, собрали дорогой партию до 80 человек, в ту же ночь прискакали к Тереку, переправились у дер. Парбочевой и, выехав уже поздно ночью на большую дорогу, встретили с арбой Ногайца.

«Ударив его плетью, Тарам велел ему сесть на коня сзади другого седока и вести к конским [974] табунам; но как Ногаец не знал, где они пасутся и мог указать только на ближайшее кочевье, то и отправились к кочевью. Обычай наш не допускает наказания Мусульманина-неприятеля, если он выполнил требование; по этому, отпустив первого Ногайца, взяли другого, приказав ему вести в табуны.

Второй Ногаец, по неведению, или с умыслом, водил нас почти до самого света и даром. Отпустив и его, мы шибко поехали к Тереку. Солнце уже взошло, когда мы приближались к лесу. Заметив там казаков, мы поняли ошибку свою с 1-м Ногайцем — но поздно. Вмиг предложили: рассыпаться по лесу и ждать вечера для ухода. «Этак мы погибнем, — закричал Тарам, — потому что Русские соберутся и всех нас переловят. «За мной, кто хочет!» и выхватив шашку, быстро поскакал в лес. Всё бросилось за ним. До самого берега проскакали мы лес, полный казаками и, разумеется, не без урона; бросились в Терек, казаки били нас на реке и, к великому несчастию нашему, на эту тревогу прискакали мирные Чеченцы из Акбулат-Юрта.

Спасаясь кто как мог, мы лишились 14-и человек взятыми в плен, нескольких раненных и убитых и более 50-и своих лошадей.

Тарам виноват в этой неудаче: зачем он напрасно ударил плетью первого Ногайца! Зачем мы его скоро отпустили?!...

До сих пор не собрались еще люди из этой партии. Заур взят в плен, Тарам сильно сконфужен.

В войне это дело обыкновенное, [975] и участь наша общая; теперь вы надейтесь на размен. Прощайте».

Я видел Алпатова прежде несколько раз; верил и неверил его словам, и какое то тяжелое чувство овладело мною.

Тарам действительно приехал чрез два дня, один, тихонько, не поздоровался с семейством, и на следующий день, явившись ко мне с народом, объявил: «С нами случилась неудача, это судьба. Одни умирают, другие в плену у Русских; ты, Иван, у меня»!

Народ прибавил: «Теперь не нужны милионы; отдай нам наших пленных и получишь свободу»!

На ответ мой, что об этом нужно обратиться к Русскому начальству, в руках которого находятся пленные Чеченцы и что мне несообразно вести об этом переговоры, — народ значительно между собою переглянулся и после криков, угроз, ругательств и толчков разошелся, предоставив, как кажется, убеждать меня Тараму, в доме которого по согласию их я жил постоянно.

Случилось до этого времени, что, по ложным просьбам Тарама от имени моего, некоторые воинские начальники из соболезнования присылали ко мне белье, табак, материи на бешмет и Калмыцкий чай.

Для жадности Чеченца достаточно видеть один раз исполнение своих целей, чтобы надеяться того же во второй третий и десятый раз, по очень натуральному суждению: дали раз — дадут и другой и еще вернее, когда я сам попрошу.

Мне показывали с удовольствием эти вещи: давали табак, иногда ковш Калмыцкого чаю; требовали, чтобы я писал и просил, — но я [976] отказывался под разными предлогами. Боясь однакоже возбудить к себе негодование со стороны нашего начальства за средства, хотя бы и ложные, к обогащению неприятеля, я отправил от себя записки с лазутчиками в укр. Там-Кизу, Воздвиженское и Грозную к воинским начальникам, которых просил: не только не присылать мне что либо в будущее время, но ничего не писать и никому ни в чем не верить.

Жадность Тарама не позволяла медлить, тем более что по дошедшим в короткое время слухам из 14-ти пленных Чеченцов 3-х отдали жителям Акбулат-Юрта, 2-х расстреляли и 2-х повесили, так как 4-е последние оказались бежавшими из мирных и многократно виновными. В числе семи — оставался Заур и другие родственники его и прочих. Оспан-Юртовские жители просили Тарама особенно о скорейшем освобождении Заура; другие всех остальных; а Тарам, для корысти которого смерть 4-х чел. давала надежду получить при размене и деньги, — рад был случаю.

В угождение народу он явно соболезновал о пленном брате и о прочих и требовал от меня записку к Русскому начальству о выдаче за меня всех пленных; как корыстолюбец и приверженец Шамиля — хотел денег: ибо из большей суммы большая доля досталась бы Шамилю, а на этом угождении основывал он прочность настоящего своего положения и виды на лучшее будущее.

Почти каждый день, наедине, требовал он записки, говоря: «многие из наших гибнут — это судьба; пусть пропадает брат мой и Мусульмане! А мне подай денег, [977] денег и денег! Не дашь — тут и погибнешь! Разве я попадусь, тогда обменяемся!»

А как только кто либо являлся, тогда речь снова заводилась о записке к кому бы то ни было, вообще об освобождении, но почувствительнее содержанием, и чем более будут в ней выражены: — тягость и неудобства жизни, болезнь и проч., хотя бы и ложно, — тем результат ее успешнее и выгоднее (Декабрь 1847).

Чтобы скорее достичь желаемого, Тарам принялся за меня иначе. Вечером явилось ко мне несколько Чеченцов, с бумагою и карандашом, и требовали, чтобы я написал записку о выдаче пленных. Я долго не соглашался; мне совали бумагу и карандаш в руки, я молчал, не брал, и они падали на землю. Чеченцы сердились, выходили из себя, толкали и били меня где и чем ни попало. Тарам был у себя на половине, отделявшейся от моей — стеною. Вошедшие вновь два человека начали ласково убеждать меня снова о записке. Я молчал. Терпение их лопнуло: но я терпел и не дал в ответ ни пол-звука. Тогда, заметив мне, что ведь Русские вешают Чеченцов, связали руки, вздернули меня к верху ногами веревкой за кандалы к матице, — и я повис на воздухе. Вошел Тарам. Я налился кровию, на ногах чуть кости не треснули; но к счастию еще кто-то вошел, крикнул, и меня сняли. Тарам, выхватив кинжал, бросился на меня, но его удержали и вывели на его половину. Этим не кончилось: дымящейся головней подкуривали нос и глаза, тыкая в лицо головешку и держа за усы. Как ни несносно было подобное [978] обращениe, но чтобы во первых избавиться его, во вторых — испытать что будет, если напишу записку, которая не составляла в глазах моих особенной важности, я предположил себе написать ее, если того потребуют.

Развязав руки, снова дали мне бумагу и карандаш, с криком: «пиши»! Молча написал я и бросил её подле (в записке я просил о возврате пленных). Люди вышли довольны; но из другой половины, я услышал голос Тарама: «дурак, дурак!»

Это меня озадачило: по тому ли я дурак, что не выдержал характера, или потому, что допустил себя бить, когда, казалось, можно было избегнуть этого?

Но я понял Тарама: он не хотел вообще моей записки о размене пленных; ему нужны были деньги, и из них, секретно, особенная часть на его долю. В этих видах посредничество мое вредно, потому что не могло быть скрыто от людей.

Послали ли мою записку, или нет, не знаю; но затем меня не беспокоили в течении нескольких недель.

Но за то отняли войлок и тулуп, данные мне прежде; не приказывали разводить огня; насекомые меня одолели; платье превратилось в грязные лохмотья: я и пленные мерзли. На дворе был исход декабря и суровая зима.

Солдат и мальчик почтительно изумлялись моему терпению и старались на перерыв услужить мне чем либо по возможности.

Днем я был покоен и молчал; ночью иногда плакал и всегда молился, часто не смыкая очей до утра. Иначе и быть не могло: кругом меня неприятель, а надо мною Бог, [979] и молитва к Нему и воспоминание о двух снах были единственным моим утешением: они скрепляли слабые силы духа и тела верою и надеждою в лучшее, если не в этом, так в другом мире.

Надзор за мною был усилен; кандалы тщательно осматривались каждый день два раза; конец цепи на ночь пропускали между ног солдата и потом в хозяйскую половину. Подсылали людей склонять меня к побегу, с целью выведать мое намерение. Я был осторожен; о побеге думать было безрассудно. Посягать на свою жизнь я считал тяжким грехом и низким малодушием.

В исходе 1847 года, чрез лазутчика получил я записку от генерала Фрейтага: «уведомьте меня, как поступить насчет размена за вас Чеченцев и сколько их можно дать? Я употреблю все средства в пользу вашу. Молчите, ничего не предпринимайте и никому ни в чем не верьте».

Отправив на другой день с тем же лазутчиком ответ: «в числе пленных находятся старший брат Тарама Заур, достойный человек, и его племянник Долтухо. Я думаю, что согласятся отдать меня за 2-х, 3-х челов. Совет ваш постараюсь исполнить» — я сжег подлинную записку генерала Фрейтага. Настал 1848-й год.

Тарам, дав мне некоторый отдых и желая избежать вероятно каких либо подозрений со стороны народа (равно как в следствие слуха, что пленных Чеченцов отправляют в Сибирь), изыскивал нарочно случаи, при народе же, добиваться от меня снова записки, вследствие чего по прежнему принимался меня бить [980] несколько раз, разновременно, — чем под руки попало, привязывал в особой сакле к столбу на неколько часов, угрожая кинжалом; однажды слегка надрезал мне три пальца. Разумеется, я молчал как могила, и кончалось тем, что записки от меня не получали никогда и никакой.

Народ, опасаясь за меня, ради свободы своих, отнимал его и удалял от меня, а на меня плевал; и расходился, пожимая плечами.

А Тарам, после каждого побоища, по уходе народа, собственноручно приносил мне мясо и Калмыцкий чай, выражая взглядом особенное удовольствие за мое терпение, значение которого понимала его жена; но вместе с тем надзор за мною усиливался из опасения со стороны моей самоубийства, со стороны людей подкупленных и могших по мнению его меня выкрасть; со стороны же родственников пленных Чеченцов — также, чтобы меня не украли с целью избавить от Тарама, так как мало надеялись на искренность его желания к освобождению Чеченцев, которых, может, скорее бы выручили по одиночке, если бы я прежде был свободен. Тарам понимал это, ибо знал себя и людей хорошо.

Так прошла первая половина 1848 г., в течении которой убыл солдат по размену, а чрез несколько дней приведен другой с двумя шашечными ранами в руку и в ногу, (без повреждения костей).

По недостатку надзора, я его перевязывал; он пробыл недолго, выздоровел и также убыл (Подобные раны излечиваются скоро и таким образом: на первый раз присыпают рану мелкой солью, потом ветошь или корпию обмакивают в свежее коровье масло и прикладывают. Корпию и масло переменяют раз или два в день). [981]

Потом приведены: в мае месяце из Амир-Аджи-Юрта — солдат карантинной стражи Ткачев, староватый, глухой и осиплый; а в конце июня — Брагунский житель Ильяс, сильный, плечистый, здоровый и толковый.

Оба они страшно горевали: первый потому, что, будучи лет за 40, не любил работать, не имел табаку, водки, порядочной одежды, хотя сносной постели и достаточного отдыха; второй — за своим семейством Каждый день брали их в поле на работы, и усталые, голодные, опаленые солнечным зноем, возвращались к вечеру в саклю. Забывая горе свое в усердной молитве и крепком сне, они однакоже изыскивали все средства к свободе.

У них на ногах были конские, железные путы, легкие и не совсем прочные; поднявши повыше к коленям, в них можно бегать или ходить довольно свободно.

У Ткачева были надетыми холщовая рубашка и так же дрянные штаны и затем ничего; кроме любви к своему, еще более ненависти к неприятелю. Первая выражалась приятным воспоминанием об удобствах Амир-Аджи-Юртской жизни, вторая — ворчаньем и постоянною бранью.

Слухи об отправлении 7 Чеченцев на линию и в Сибирь подтверждались. Сколько я мог понять, это основано было вероятно на том, что когда неприятель не соглашался на размен меня за 2-х, 3-х или 4-х челов. и замолчал, то чтобы заставить его прежде просить нас — сделано было такое распоряжение.

По слухам, пленных останавливали на некоторое время, в выжидании просьб неприятеля, в [982] Червленной, Моздоке, Екатериноград и Ставрополе.

Чеченцы узнали, поняли смысл этого распоряжения и не думали просить, объясняя напротив между собою, что Иван стало-быть нужный человек, когда так осторожно и медленно ссылают наших в Сибирь. (А на этих пересылках прошло более полгода).

Но неприятель ошибался, если думал, что с ним шутят; ибо из Ставрополя пленных отправили далее в Россию и в Сибирь, как говорили.

Едва эта весть достигла Чечни, как вдруг исчезла гордость, разрушились рассчеты, потеряно терпение. Родные пленных неотступно приставали к Тараму — спасти единоверцев; старики и другие укоряли иногда Тарама за равнодушие к брату и прочим; а слово Сибирь пуще всею возмущало их воображение, которое представляло её где-то на конце мира и каким-то чудовищным местом, где только плачь, вечная скорбь и вечно тяжкие работы (половина 1848).

Повидимому, не слишком трогался этим Тарам; впрочем он был постоянно суров и холоден; но делать оставалось нечего: уговорились, выбрали почетных стариков и отправили депутацию к главнокомандующему князю Воронцову в кр. Воздвиженскую с просьбою — возвратить 7-м пленных за мою свободу.

Тарам однакоже не пропустил объявить мне, что он не мог не согласиться на отправление депутации, ибо против народа идти не хотел; но если ему денег не дадут, — то размену не состояться. «Мне подай денег, а без них пропадай брат и прочие»! [983]

Надо полагать, что депутация возвратилась с удовлетворительным сведением потому что меня уже более не трогали, под войлок подослали солому, улучшили пищу, дали одеяло.

Но не облегчалось положение Ильяса и Ткачева, которые, как я уже сказал, изыскивали средства к побегу.

Однажды Ткачев, будучи в поле на работе и желая бежать, спрятался тут же в кукурузу; его нашли, но бить — не били.

Другой раз он выкинул такую же штуку посмелее, отошедши и спрятавшись в кукурузе за 1/2 версты от места работы. Его нашли, немного побили, но Ткачев с бранью кричал им: «Разумеется я хотел бежать, но не к Русским, а с жалобою к Шамилю на вас подлецов, которые мучат работою, и не кормят и аммуниции не дают! Бей, а я в другой раз пойду с жалобой к Шамилю!»

Ильяс и я невольно смеялись этой выходки и она была не бесполезна. Народ стал стыдить Тарама за дурное содержание Ткачева, и к утру другого дня ему дали папах, новые холщевые штаны и рубашку и поршни (мачишь) из сыромятой кожи. Он был очень доволен своей выдумкой и часто ворчал про себя: «надул подлецов!»

Ильяс не отставал от Ткачева: принесши с собою с вечера топор со двора, он ночью, когда кроме меня все спали, стал ковырять глину около дверей, которые думал вынуть и бежать. Но неудачно. К утру же заснул, оставя топор в углу за дверьми, вне которых спал часовой. На рассвете я припрятал топор, и когда отворили дверь, выбросил его [984] потихоньку. При осмотре было замечено что глину ковыряли; но особенного внимания на это не обратили, потому что там ставились рубленные дрова стоймя и могли концами попортить сырую несколько глину и землю около порога. Однако после этого случая цепь с моей шеи на ночь продевалась между ног Ильяса и Ткачева и потом уже конец ее посылали в хозяйскую половину для увязки за кол.

Они призадумались, потому что к побегу прибавилось одним затруднением более.

Обстоятельство это заняло и меня. Я бы мог в случае нужды пролезть между ног Ильяса и Ткачева, но можно ли ручаться, что при случае они меня не обнаружат? Я спросил себя: каким образом, не проходя между ног напр. Ильяса, можно освободить его от цепи? «Нужно продернуть цепь между наножником железным и ногою спереди, обнести цепью ступню, так, чтобы обе стороны цепи обошли ногу, и вынуть цепь сзади; человек от нея освобождается». Но я об этом открытии молчал.

На другую ночь Ильяс мне сказал: «Иван, сил нет оставаться, хочу уйти. Можно ли выйти в трубу и как избавиться твоей цепи?»

«Иди, я тебе мешать не буду, отвечал я; чтобы уйти в трубу, полезь днем зачем нибудь на крышу и измерь трубу на крест от одного угла до другого. Если по плечам прийдется — выйдешь; нет — так оставайся. А об цепи подумай; я знаю наверное, что ее можешь снять сам, еслибы даже я не трогался с места. Подумай!».

Сметливый Ильяс отыскал этот [985] способ и три ночи сряду делал репетиции.

Случилось, что Тарам с вечера куда-то уехал. Нас давно уже заперли. Слышу — Ткачев храпит, а Ильяс подымается, освобождается от цепи и, подставив полено в печь, лезет в нее. Но каково его положение: провозившись без успеха целый час в печи, вымазавшись в сажу самым чернейшим образом, он должен был спуститься обратно на свое место. Красив он был на рассвете; нельзя было не пожалеть, но и трудно не засмеяться.

Ильяс однако не сконфузился. Едва утром взошел сын Тарама (лет 14), Ильяс объявил ему, что его во сне одолел нечистый; что ему необходимо выкупаться, иначе и Богу молиться нельзя. Мальчик передал матери, и Ильяса отпустили на канаву проточной воды.

Он обмылся, несколько успокоился за случай, и кажется, отчаявшись в изобретении новых средств, стал покойнее проводить ночи. Казалось, Ткачев также ничего не придумал; он постоянно храпел богатырским сном после усталости дневной.

А между тем, к величайшему удивлению моему, спустя недели две после путешествия в трубу Ильяса — слышу ночью: Ильяс спит крепко, а Ткачев — осиплый, глухой — творить довольно громко усердную молитву, призывая на помощь к себе всех святых, потом он же, с неимоверным шумом, роет землю под стенку к улице.

Я молчал и за него молился. Менее нежели чрез час обдало меня сырым холодом — подкоп был готов. Слышу — Ткачев будит Ильяса и предлагает ему лезть прежде и убедиться: достаточно ли [986] просторно? Ошеломевший со сна и никогда ничего подобного не ожидавший от Ткачева, широкоплечий Ильяс вмиг освободился от цепи, полез, вышел назад, и проговорив: «мало, мало, работай», подобрал войлок и подушку, освободил от цепи Ткачева, и один за другим исчезли. (Август 1848).

Сон бежал от меня; я думал о спасении бежавших и призывал сон, как дар Неба и непременно к утру, когда могли заметить бегство. Мне казалось лучше, — если меня застанут спящим.

Действительно к утру я заснул и проснулся в следствие крика и шума людей. Всходило солнце, когда нечаянно проходивший по улице заметил подкоп.

Пешие и конные отправились в погоню: одни по следу от сакли, другие вдоль на пограничные места.

Тарам и народ между тем собрались ко мне с угрозами за содействие к побегу и за спуск с цепи. Осмотрев последнюю, нашли её совершенно целою и один конец у меня на шее, другой в хозяйской половине; удивлялись, покричали, погрозили только и разошлись.

Не знаю за что, но в тот день жена Тарама, Сата накормила меня хорошо.

Я радовался роскошному Чеченскому обеду, видя в нем награду судьбы за мое доброе желание.

Но представьте себе и мое удивление, когда с закатом солнца предстал передо мною один пойманный Ткачев!? Я чуть не лопнул с досады.

Тарам, накричав на него, спросил меня: «как поступить за это с Ткачевым?» [987]

«Не трогать, теперь он хуже наказан», отвечал я.

Тарам его побранил, но не приказал бить; народ и мальчишки смеялись на Ткачева; в вырытое место вбили обрубок дерева невысокого, но аршина 1 1/2 в диаметре, и засыпали землею.

Ткачева поймали потому, что он от усталости прилёг и заснул в лесу, к стороне Умахан-Юрта.

Ильяса след простыл, и с ним исчезли кандалы, войлок и подушка.

Ткачев после этого пробыл весьма короткое время; его разменяли, я остался с мальчиком. Об нем ничего не говорю, потому что он был молод, мало понимал, за кусок мяса и пшеничной лепёшки пересказывал мне всё, что видел или слышал, а по робости — всегда был у меня в зависимости. (В начале сентября 1848).

Но какой результат приобрела Чеченская депутация? Где Заур, его невеста и товарищи по плену? Предстояла ли скорая и утешительная развязка для тех из нас, у которых мысль и сердце заинтересованы положением собственным?

Со времени плена Заура проходило около года. Невеста его ждала, ждала, поплакала и уехала в дом отцовский.

О Чеченской депутации и ее последствиях расказывали: генерал-адъютант князь Воронцов, сожалея, что Чеченцы не просили о своих ранее, покуда они были в районе Кавказского корпуса (чем дело размена могло бы ускориться) изъявил согласие ходатайствовать у Государя Императора о возвращении 7-ми пленных из России на размен Ивана, что князь обещал им наверное, но предложил иметь терпение, ибо [988] Чеченцы далеко, в разных местах и спешное возвращение их не предвидится.

Я этому верил, потому что такое дело не могло быть скрыто; известие об нём подтверждалось рассказами мальчика, свободно везде бывавшего в ауле, людей, моих лазутчиков; и еще более — оставлением меня в покое и лучшим содержанием.

Недолго я оставался один. Незадолго до убыли Ткачева привели двух малолетков казачьих Шелковой станицы, братьев Ивановых (и с ними еще 3-х человек, отданных другим хозяевам). Старшему было 17 лет; младший — годом моложе, мальчики несколько грамотные, умные и чрезвычайно нравственные. Они очень грустили о своей матери (отца лишились прежде) и маленькой сестре. Со слезами на глазах вспоминали домашнюю жизнь свою, ласки матери и каждое малейшее обстоятельство ее внимания и любви, и были очень набожны.

Мне было жаль их, но и отрадно их присутствие.

Они мне услуживали охотно и с любовью; вечера и ночи расказывали о своей жизни в доме, о всем виденном и слышанном в ауле, потому что днем пользовались свободою и употреблялись на работу, а по смышленности и постоянному обращению с мальчиками Чеченскими очень скоро научились местному языку.

Их взяли перед вечером, на сенокосе, бывшем на одной из полян в лесу, близ ст. Шелковой.

При нападении Чеченцов (с Тарамом) казаки защищались, одного убили, нескольких ранили, но отдали пленных, потому что были малочисленны.

Случилось это кажется в июне [989] 1848 г. До темной ночи Чеченцы бегали по лесу, держа направление вверх левого берега Терека к ст. Щедринской; ночью прошли мимо поста, потом чрез Терек, мимо дер. Брагун и недалеко нынешнего укр. Тепли-Кичу перешли р. Сунжу.

В этих ночных расказах открылось, что мальчики Ивановы почти год назад сидели вечером с казаками у ворот станицы, когда прискакали два казака (один раненный в руку, другой с лошадью раненною) при встречи с нашей Чеченской партией и дали знать о тревоге; что мальчики первые взбежали на колокольню и ударили в набат; что в туже ночь также дали знать о взятом днем в плен проезжавшем офицере; о найденных в лесу — телеге, пустом погребце и чемодане и каких-то бумажках с цифрами больных, умерших и выздоровевших от холеры; словом, что это был я, как оказалось по справке на Староглазовской почтовой станции и что возвращавшиеся два гонца, наткнувшиеся на партию, разводили секреты.

Я от души любил этих мальчиков: присутствие их и обоюдные расказы облегчали тягость нашего положения; жизнь казалась нам сносною, может быть, и потому, что при воспоминании о лучшем забывалось настоящее худшее; а если оно и поражало наше внимание, то надежда в Промысел, вера и теплая молитва сглаживали дурную сторону жизни и, примиряя со всеми окружающими неприятностями, возбуждали в нас голос о прощении и вразумлении врагов наших. Мы даже оправдывали поступки неприятеля войною, ненавистью к Русским, всеобщею бедностию и жаждою к корысти, так [990] как она вместе с тем составляла для них важный способ к поддержанию существования, способ, при котором и враги наши, если не приносят в жертву жизнь свою со всеми тягостными ее последствиями, то всегда рискуют ею из-за добычи по разным побуждениям; потому что им хорошо известно, что в неудаче набега выигрывает убитый и спасшийся, а других ожидает или смертная казнь, или ссылка внутрь России и в Сибирь, или вообще несвободная жизнь вдали от родины и отличная от той, в которой провели лета от рождения.

Мы утешали себя еще и тем, что не могли знать и не знали прежде, что попадемся в плен. Это было будущее, скрытое от нас, но оно случилось, сделалось прошедшим; стало, тому так следовало быть, и покоряться обстоятельствам с смирением поставляли себе в обязанность. Словом, для нас не было такого горя, с которым бы мы не могли примириться.

Счастливое и это время! Покрайней мере в воспоминании и оно приносит какую-то невыразимую, душевную сладость!

Так проходило время до половины 1849 года, т. е. до возвращения мальчиков на родину; а между тем в конце 1848 года слухи о пленных Чеченцах были такие, что действительно о возвращении их получено разрешение, что их велено выслать на подводах в кр. Грозную и хотя после каждых подобных слухов содержание мое улучшивалось, т. е. подстилали солому под войлок, подметали избу, дали новые штаны и рубашку, для обрития бороды предлагали услугу, в зиму постоянно отапливали камин татарский и были вообще ласковые, как хозяева, так и [991] посторонние, — но всё это далеко не могло совершенно заглушить тоски по родной жизни, где утешительны: средства лучшие, законы, обеспечиваюшие положение и будущность каждого, обычаи и привычки, которых свежая прелесть понятна в их отсутствии.

Тот выразился верно, кто сказал, что — «дым отечества нам сладок и приятен!» Я сам ощущал в этом дыме величайшую сладость и аромат и почти в тоже время прятал голову, чтобы не задохнуться в сакле от дыму Чеченского, когда порывы ветра не давали ему исхода в трубу.

В начале 1849 года распространилась весть о прибытии в Грозную двух Чеченцов и чрез короткое время еще одного из числа назначенных в размен за меня. В ауле радость была общая: родственники пленных угощались каким нибудь лакомым кушаньем, дети плясали под удары в медный таз, женщины занялись приготовлением одежды для будущих пришлецов.

Вскоре потом мне мальчики сказали, что жители очень сожалели о каком-то, в России умершем из нашего аула, Чеченце, которого ожидали в Грозную, в добавок к 3-м, уже прибывшим; что женщины ходили в дом оплакивать его смерть, а мужчины были очень грустны; что родственники пленных и народ учащают к Тараму с просьбами о скорейшем размене и уговорились скрывать от меня смерть Чеченца, чтобы не лишить меня надежды на освобождение, и не расстроить меня тем более, что я был тогда сильно нездоров и очень слаб.

В это время (в Марте или Апреле 1849), меня во первых томила [991] страшная лихорадка (Чеченцы от лихорадки принимают горсть мелкой соли, распущенной в воде: потом ходят до изнурения) в жару которой я пил постоянно воду (до рвоты и вылечился); во вторых — неимоверная боль под ложечкой и чрезвычайное стеснение в груди: едва мог дышать. Опасались за мою жизнь.

Но главная, периодическая болезнь моя вЧечне обыкновенно начиналась с половины осени и продолжалась до половины весны с 847 на 848 и с 848 на 849 годы, обнаруживаясь тем, что кровь, выступая на теле от поясницы до пят, образовала в ладонь иные струпья. Они не были зловонны, не производили боли, но, при малейшем движении тела, отдирались от грязного белья моего, к которому присыхали и тогда были крайне неприятны. Цвет их — медно-красный, и с весны до новой осени почти не сходил, или очень мало. В период с 848 на 849 год я совершенно лишился всякой способности двигать ногами; они были безжизненны до того, что если мне предстояла необходимость сделать шага три в сакле, то я обыкновенно полз на руках, волоча брюхо и ноги по земле. Укрепляясь к весне постепенно в силах, я должен был сначала устаиваться на ногах, придерживаясь за что нибудь, потом в сакле делал по нескольку шагов с помощию палки или костылей. На это время снимали с меня только одни кандалы; другие оставались на мне.

Одно обстоятельство странно: эти раны не открывались с осени 1849 на 1850 год, т. е. в последнее полугодие моего пребывания. [993]

Вообще в два периода, с осени до весны, кровь моя принимала неприятный бурый цвет и была водяниста. Тогда мне было тяжело: в груди я чувствовал стеснение, дыхание частое и неровное; а между тем милионы насекомых беспокоили неимоверно.

Это были периоды замирающего состояния тела, и нет сомнения, что к тому способствовали полновесные кандалы и цепь, препятствовавшие циркуляции крови, время года, пища, нечистота и тоска.

К весне же я постепенно оживал: с высыхающих струпьев сама собою отделялась их поверхность, оставляя знаки; кровь постепенно принимала розовый цвет; стеснение в груди проходило; дыхание становилось свободным и ровным. Словом, я возрождался к жизни вместе с оживающею весеннею природою.

В май 1849 г. пронеслась молва, что из числа Чеченцов, назначенных в размен за меня, еще прибыл в Грозную один и еще один умер, и что неприятель стал сомневаться в справедливости известий о смерти их.

Тарам, кажется, пользовался этими случаями, смущая умы для корыстных видов своих внушением недоверия к Русским, будто ложно распускающим слухи о смерти, тогда как, по его убеждению, умершие живы, сосланы в Сибирь, и их просто не хотят возвратить.

Чеченцы зашевелились. Они не трогали меня, не верили вполне Тараму и Русским, стали наблюдать за первым, поверять слова вторых, боялись и за меня потому, что со смертию моею теряли надежду на возвращение своих соотечественников. И в уме Тарама опять зашевелилась [994] мысль — сгрести побольше денег, всё равно, от Русских или от своих.

Внушения его могли продлить размен на неопределенное время, и чем упорство его было сильнее, тем просьбы Чеченцов усиливались более: они набавляли ему плату за свободу своих, Тарам думал получить деньги и от Русских, а чем более денег, тем для него лучше. — «Не отдам Ивана, говорил он, — Русские лгут! Наши живы: они в Сибири! Чем можно доказать, что Чеченцы пленные действительно умерли?»

А месяц спустя расказывалось, что Ивановы вот вот на днях будут освобождены.

С год пробыл я до прибытия этих мальчиков; год еще просидел с ними. В течении двух лет пленные прибывали и убывали, а я всё оставался. Предстоит ли мне возвращение когда либо?!!... Я задумался.

С неприятелем я всегда избегал лишних разговоров; остававшийся до сих пор первый мальчик был глуп и не заслуживал доверия. Какая же смертная тоска с уходом Ивановых предстояла мне одному? Справедлив ли предполагаемый размен? Не может ли встретиться случаев, к тому препятствующих? Не думают ли меня далее передать куда либо в горы?

Выйду ли я, если пленные будут умирать? Следует ли уходить и как, или оставаться и ждать конца? А если Чеченцы прийдут со мною разговаривать, или требовать чего бы то ни было, — что делать и как себя вести во всех случаях?...

Глубокое раздумье владело мною? Я не чувствовал потребности жажды, пищи, отдыха или сна. Во мне [995] будто не было тела; я жил духом; мыслию пробегал прошедшее от начала до этого момента своего существования и, стараясь разрешать вопросы, в забытьи улетал в пространства надземные, туда, где нет ни печалей, ни болезней, ни воздыханий, но жизнь безконечная! Душа облегчалась...

Я просиживал целые дни с утра до вечера почти неподвижно, проводил иногда ночи на пролёт без сна и вдохновлялся какою-то особенною силою; углубляясь мыслию во все случайности, которые мне могли предстоять и которые я мог придумать.

Результат мышления решил мне, что делать; его я поставил себе в обет священный и дал клятву исполнить, не взирая ни на какие препятствия в настоящем, ради лучшей, будущей жизни, в которую сознательно и твердо верил.

Я помнил известную фразу: «Жить вечно невозможно, и смерти не избегнешь». Это правда, но в частности, для понимания нашего видимого различия жизни от смерти; вообще же в природе смерти не существует: жизнь духа и тела — безконечна, только в разных видах, И как бы она ни выразилась, отчета за неё неизбегнешь. Я почти отрешился от всего земного, — меня увлекала прелесть будущей жизни. Путь в неё и утешение в настоящем указывал мне результат моего мышления; он заключался в том, чтобы: «не служить неприятелю ни словом, ни делом, ни орудием; исполнять законы и приличия своего общества — и молчать».

Тяжелое время для меня настало. Помню, как-то перед вечером, в [996] июле 1849 г. мальчиков Ивановых внезапно пришли уводить.

Когда с них снимали кандалы у них слезы брызнули из очей. Они молчали и, глядя на меня, качали головой!

В этих слезах я прочитал радость великую и скорбь глубокую и внутренно благословлял их в пути предстоящем. Они ушли.

Но вместе с тем сжалось сильно мое сердце, как будто схватило его железными щипцами. Дух мой и воля закалились какою-то нечеловеческою твердостию и, не смотря на ослабевшее тело, я чувствовал в себе присутствие особенной силы, какое-то высшее вдохновение. Я объявил неприятелю духовную войну, без слов начал ее с вечера же по уходе мальчиков и выражал её только одними немыми действиями, или неподвижностию.

Чтоже давало мне повод к этой войне?

Вечное обращение Чеченцов с вопросами, большею частию пустыми, вообще — плохое содержание, нескончаемое заточение в оковах и частая болезнь, уверенность в знании средств и добродушия Русских, что 7-ро пленных Чеченцов живут, сравнительно со мною, гораздо лучше; желание — довести неприятеля до того, покуда всё это не улучшится на столько, на сколько средства им дозволяют, с целию убедиться положительно в справедливости размена; ибо если он состоится, сделают возможное, если нет — угождать не будут. И потому я положил:

Не говорить ни слова ни днём, ни ночью даже с самим собою; ничего не писать; не двинуться с места ни на-волос по воле неприятеля, покуда на ногах кандалы, а если их когда либо [997] снимут — не выйти из сакли, покуда не дадут приличной одежды; ибо, если 7 пленных Чеченцов снабжаются у Русских бельем, одеждою, обувью и пищею, хотя бы и плохою, то для меня одного могут найти всё это лучшее, потому что оно составит расход в 7-мь раз менее. Если дадут одежду или белье чужие — не брать: оно милостыня, разве насильно наденут; если даст хозяин и новое, и из своих рук — взять; если старое, хотя бы и починенное — не брать. Если в пищу дадут один хлеб — не есть, хотя бы умер; а если к нему будет приличная прибавка: мясо, чай, сыр, яйца — то есть, но не всё, ибо азиятское приличие требует оставлять что либо. Словом: во всем, что от меня потребуют, или мне предложат — действовать согласно своего положения, т. е. отвечать до известного времени — молчанием и неподвижностью.

Война началась.

В вечер, по уходе Ивановых и по осмотре кандалов, сказано мне было — продеть конец цепи в хозяйскую половину (на день один только конец ее с кола отвязывался), я молчал и не пошевелился. Это им показалось немного странным. Тарам спросил: «что это такое с тобою, нездоров ты?», — посмотрел на меня, молча продел конец цепи в дыру, вышел и запер двери, оставив меня с первым мальчиком, которого молчание мое начало пугать.

На другой день утром кричат, что цепь отвязали и чтобы я ее выдернул; опять молчание и неподвижность. Вечером и в последующее дни те же проделки.

Мальчик испугался и, в [998] следствие его просьбы, ему дозволили спать в комнате хозяйской.

За мною стали наблюдать днем и ночью, открыто и тайно, в двери, в щели, прислушивались из трубы — и видели только, что я обыкновенно утром и вечером встаю, умоюсь, если есть вода, помолюсь Богу, потом сяду и сижу неподвижно, поем, когда принесут что либо порядочное, и молчу.

Эта необыкновенная перемена удивила всех, быстро разнеслась, несмотря что ее скрывали, и породила подозрение на Тарама. Одни думали что я притворяюсь, другие, что я сильно тоскую, или болен, или онемел, или одурел.

Тарам, не веря сам вполне, приписывал, кажется, перемену тоске и отчаянию, ибо заходил ко мне чаще, утешал скорым освобождением, приказывал иногда улучшать пищу, упрекнул однажды за мои к воинским начальникам записки, запрещавшие года два назад писать и присылать ко мне что либо в Чечню; наблюдал крепко и еще более усиливал надзор.

Тарам стал сам бояться за меня, потому, что теряя меня даром, лишался надежды удовлетворить своему корыстолюбию; но затем начал испытывать: подсылал мальчишек, сестер жены, людей заводить разговоры и утешать, с целью — услышать хотя слово от меня; доставил табак, старые газеты и одну книгу Отечественных Записок; приводил людей, будто приезжавших с известием о скором размене; иногда приказывал давать один хлеб, который я не ел по двое суток, так что он и жена, подумав вероятно, что я хочу заморить себя голодом, давали наконец лучшее; в [999] осень и зиму исхода 1849 года, разложив в камине огонь и принесши лишние дрова, предлагали подкладывать самому для поддержания огня, — я мерз и не шевелил рукою. Мне дан был тулуп, но с короткими рукавами (такой носят женщины), — я одевал его в накидку, шерстью на верх; принесут в избу стул — я сажусь и остаюсь на нем неподвижно по целым дням; нет его — лежу на подосланном на земле войлоке по целым суткам и все молчу.

Подобное поведение мне было и тяжело и легко; тяжело — в выполнении; легко — когда исполнением достигал желаемого.

Я был в здравом уме. Воображением и мыслию то облетал вселенную, то спускался на землю, и случалось, что представлявшаяся мне какая нибудь забавная сцена, из частной или общественной жизни, возбуждала смех, от которого я иногда не имел силы воздержаться, но молчал.

О побеге я не хотел думать, потому что считал неуместным нарушать общее доверие обеих сторон в то время, когда условия размена определены; а еслибы освобождение не состоялось почему либо, то во всяком случае я предоставлял себя Божиему Произволу, хотя незатруднился в отыскании способа — самому снять с себя цепь и кандалы. От первой легко освободиться, разломав слабый замок на шее и одну петлю; от вторых — необходимо было только связать наружные концы наножников с концами кандальной палки, потом связать между собою внутренние концы наножников, продеть в средину палочку и вертеть: наножники должны [1000] расшириться, и ноге предстоит свободный выход (другой возможности при моем телесном бессилии, не представлялось) а сыромятные ремешки висели у меня в сакле; времени же на это много не требуется.

Между неприятелем, кажется, предполагалось с конца осени 1849 г. ожидания пленных в Грозную из России; ибо, сколько я мог знать, в народе рассказывалось о затруднении скорого размена, по случаю смерти нескольких и замене их другими, равно по возвращении из России тел и костей умерших.

А между тем, в одну из осенних ночей, помню очень хорошо, что я проснулся. В сакле одна темнота. Лежа на спине, я как-то поворотил голову на лево и вижу ясно: рядом со мною с левой стороны лежит голое, мертвое тело Заура. Я был совершенно спокоен; три раза отворачивал и поворачивал к нему свою голову, смотрел на него, видел его одного только ясно от головы до ног и чтобы удостовериться, что это не сон, левою рукою своею гладил его по телу, которого кожа казалась мне чрезвычайно нежною. Поворачивая на лево свою голову в 4-й раз, я ничего не встретил, кроме темноты; видение исчезло; я был покоен; не спал до утра и, душевно скорбя об его судьбе, молился о спасении его души.

Заур пользовался в ауле славою отличного человека, и нет сомнения, что весть об его кончине была горестна для многих. Само требование тел и костей умерших было или в следствие недоверия к слухам, или из видов Тарама, но, сколько я замечал, последний был грустен и усердно молился. Смерть Заура скрывали от меня в [1001] величайшей тайне и сказали об ней только на кануне моего отбытия; но это для меня была не новость. Скрыты были также от меня и дальнейшие условия Тарама.

В конце Ноября месяца, или в начале Декабря, в один день, прилетал ко мне три раза очень красивый мотылек. Каждый раз он направлял полет свой к моим ногам, рукам, голове и постели и потом улетал. После 3-го разу более не являлся; но я в высшей степени рад был этому милому гостю, который мне казался вестником освобождения.

Прошло около 6 месяцев со времени освобождения Ивановых и почти два с половиною года плена. Зима была в половине, суровая, с снегом и морозами.

В один день, рано утром, вошли ко мне несколько Чеченцов; сняв с шеи цепь и, сказав, что сегодня должны меня везти на размен в Грозную, просили встать, выйти из сакли и сесть на сани, которые стояли у дома, чтобы свезти меня в Гельдиген (аул в 3-х верстах от Оспан-Юрта), в кузницу снять кандалы.

Я не пошевелился.

На ногах у меня было двое тяжелых кандалов; наготу мою прикрывала одна изорванная рубашка, да сверху в накидку наброшенный тулуп и — ни шапки, ни штанов, ни обуви; а на дворе мороз градусов 10 (по Реомюру).

Просили, убеждали ласково, кричали, наконец подняли меня на руки, завернули в бурку, вынесли и положили на сани. На дворе я видел много верховых лошадей, спешенных людей и Наиба Талгика. Тарам оставался в избе. [1002]

Когда меня несли до саней, кто-то надел мне старый, гадкий папах; я швырнул его о земь; еще раз надели, — еще он полетел; сделали тоже в третий раз — я опять бросил, и вышедший в это время Тарам с яростию бросился на меня с кинжалом. Народ его отхватил, ввел в избу, и более я его не видал; его не пускали. Так и следовало: он не мог быть при народе равнодушным зрителем моих дерзостей, его поступки могли еще отсрочить размен, а при умерщвлении меня он бы сам погиб, если только освобождение мое — дело решеное: резня бы завязалась общая, родные пленных не стерпели бы потери семи правоверных Мусульман за одного неверного Христианина.

Но какой-то сметливый Чеченец решил дело: показав, он надел мне на голову новый папах; быков погнали, и сани остановились у кузницы в Гельдигене. Я лежал неподвижен.

Просьбы не помогли, и меня снесли на руках в кузницу, сняли кандалы, совали в руки штаны, тщательно зачиненные, — я стоял как истукан.

Штаны на меня надели Чеченцы и подвязали веревочкой.

Потом надели мне на ноги войлочные, обшитые козлом, сапоги азиятские и бурку.

Я молча повернулся, вышел и сел на сани. Между людьми поднялся крик: одни бранили, другие смеялись, третьи удивлялись.

Приехали к сакле. Я сам сошел с саней, вошел в свою избу и стал против камина; в нем горел большой огонь, а сакля была чисто подметена. [1003]

Люди вошли с предложением мне выходить, ибо пора ехать.

На это молча я снял с себя рубашку, показал изорванные места и бросил ее между людей. Мигом отнесли ее к Сате и чрез несколько минут принесли зашитою — я надел.

«Пойдем Иван, не дурачься!» Я взял тулуп за короткие рукава, показал их людям и бросил тулуп.

Какой-то Чеченец подошел ко мне, снял свой полушелковый бешмет и подал мне.

Я не взял. Бешмет мне надели.

«Пойдем же, а то к вечеру не доедем в Грозную, далеко!»

Приблизившись к огню, я крякнул, показав вид, что холодно. На меня надели бурку и завязали. Не дожидаясь напоминаний, я тотчас повернулся и, выйдя из сакли, стал на крыльце; на мне было все лучшее: новая папаха, зашитая рубашка, чистые целые штаны, полушелковый бешмет, сапоги и бурка.

Не совсем еще потухший блеск впалых очей моих, их неподвижный взор, длинная черная борода, холодная и ровная серьезность, могильное молчание и то неподвижность, то произвольное движение, и непонятная смелость поступков — как будто озадачили Чеченцов, а их было на дворе до сотни.

«Иван! Иди, вот недалеко лошадь, садись!»

Я остаюсь неподвижен.

К крыльцу подвели коня.

Я подошел к нему и стал у стремени.

«Садись!»

Ни слова, ни движения (но думал про себя: с телеги сняли, так на коня сажайте.) Меня посадили.

Кто-то, забросив повод, давал мне его в руки. [1004]

Я отбросил его обратно. (В Чечню привели, ведите же назад сами).

На дворе образовались партии: снисходительных, озлобленных и зрителей; первые однако взяли верх и не допускали до меня вторых.

Все сели верхом. Талгик меня конвоировал. Тараму не доверили совершить размен, а задержали дома. И он, и люди, кажется, поняли мое умышленное поведение, но было поздно. Он выходил из себя, но по пустому.

Меня окружили; лошадь, на которой я сидел, вели в поводу. Ехали довольно шибко. От Оспан-Юрта до Ханкальской горы Чеченцы молились два раза, в полдень и перед вечером, оставляя меня спешенного, в центре круга, составленного из партии.

Начало смеркаться, когда у Ханкальской горы, в лощине, оставив меня с двумя Чеченцами; партия с Талгиком отправилась вперед. Чрез полчаса присланный Чеченец приказал нам шибче ехать.

Два Чеченца по обе стороны схватили почти под устцы мою лошадь и помчались во всю прыть.

«Тише! закричал один, — убьется!» — «Небойсь! отвечал другой, сих пор не околел, и теперь не пропадет!» Мы мчались по необозримой равнине и похожи были на перекати-поле, несомое сильным порывом ветра.

На встречу к нам подскакали несколько Чеченцов и с ними азиатский офицер (Арцу-Чермоев), по знаку которого мы осадили коней.

Офицер обратился ко мне с вопросом: «Кто вы такой и что вами?» Я понял, что нужно вероятно знать начальнику левого [1005] фланга, нем ли я; тот ли я кого ожидают, или кто другой, потому что в Грозной знакомых у меня не было; и я отвечал ему громко:

«Я армии штабс-капитан Клингер; больше знать вам ненужно, убирайтесь!» Он принял в сторону. Чеченцы вскричали от удивления, услышав мой голос; мы снова помчались и врезались в кружок Русских.

Меня встретил воинский начальник крепости Грозной (Ф. Кульман) с маленьким отрядом.

Я соскочил с коня; мы обнялись, поцеловались; я не мог говорить, на глазах навертывались слезы: в них была радость и молитва; в них было многое, многое, чего язык человеческий не в силах выразить!!!...

Это случилось 1-го Января 1850 г.

Мы поскакали с казаками в Грозную. Темно было на дворе, но светло и отрадно у меня на душе!... Она озарялась вдохновенно-высокой молитвой....

Иван Клингер.

« Последнее редактирование: 25 Ноября 2021, 08:08:59 от abu_umar_as-sahabi »
Доволен я Аллахом как Господом, Исламом − как религией, Мухаммадом, ﷺ, − как пророком, Каабой − как киблой, Кораном − как руководителем, а мусульманами − как братьями.

Онлайн abu_umar_as-sahabi

  • Модератор
  • Ветеран
  • *****
  • Сообщений: 7536
Re: Имамат Шамиля
« Ответ #23 : 03 Января 2022, 01:39:51 »
Газета "Кавказ", № 19. 11 мая 1846 года

ПРИКАЗ ОТДЕЛЬНОМУ КАВКАЗСКОМУ 3-му ПЕХОТНОМУ КОРПУСАМАМ Апреля 29-го дня 1846 года.
В кр. ВЛАДИКАВКАЗ


Спешу объявить по Корпусам о неудачном покушении Шамиля на Кабардинския плоскости, о действияих и распоряжениях наших частных Начальников, непозволивших неприятелю приобрести какой либо успех. — После долговременнаго личнаго бездействия, Шамиль, собрал весьма сильное сборище, в ночь с 15-го на 16-е Апреля переправился чрезъ Сунжу и пошял, какъ он надеялася, скрытно, по направлению большой Кабарды. — Но Геперал-Лейтенант Фрейтаг, зная постоянно о сборах и движениях неприятеля, собрал отряд и прибыл к ночи 15-го числа в Казак-Кичу, а на другой день по следам неприятеля, быстро преследовал его к Тереку.

В малой Кабарде, никто к Шамилю неприсоединился, и хотя он разорил несколько аулов и принуждал жителей идти за ним, или скрыться въ горы, но скорое прибытие наших войск остановило их на месте. — На левом берегу Терека, первый встретил и задержалъ неприятеля Тенгинскаго полка, Полковник Левкович, с двумя баталионами. — Шамиль расположился потом, у Минарета, но ожидая атаки от Генералов Фрейтага и Нестерова, весьма скоро подоспевшаго из Назрана, поспешно в тот же день снялся с позиции и направился на большую Кабарду, к Черекскому ущелью, не осмеливаясь атаковать Нальчик, где Генерал-Маиор Князь Голицын, был готов его отразить; собрав туда казаков с ближайших постов и имущество верных нам жителей. Между тем Генерал- Лейтенант Фрейтаг, все следуя за Шамилём, остановился при входе в Черекское ущелье.

В большой Кабарде, некоторые из Князей явились с покорностью к Шамилю, но лучшие из них, как то: Атажукины, Мисостовы и многие другие, остались верными своей присяге и своей собственной пользе; из простаго народа не многие, только по принуждению, обратились с имуществом в горы, но вообще никто с оружием в руках против нас недействовал. — Между тем, Генерал-Лейтенант Гасфорт, находившийся в Екатеринограде, при первом известии о неприятеле, наилучшим образом сделал все что следовало для осторожности и ко вреду неприятелю,  переправился с малым отрядом чрез р. Мадку, от чего все жители большой Кабарды около Малки и Баксана остались совершенно спокойными;  Генерал-Лейтенант Лабынцев также взял все нужныя меры в Георгиевске. — Командующие войсками Генерал-Лейтенант Заводовский, был в то время в г. Екатеринодаре, но во первому известию, немедленно прискакал в Ставрополь и сделал соответственныя с обстоятельствами распоряжения по войскам и по продовольствию, спешил к Нальчику, дабы достаточными силами окружить неприятеля и отрезать ему всякое отступление. — Шамиль погиб бы, или покрайней мере потерял свою Артиллерию, по недожидаясь сего и не видя единодушия в его пользу у Кабардинцев, получив неудовлетворительные ответы на послания свои к Абадзехам и другим Закубанским на-родам и узнав, что со всех сторон наши войска стягиваются, он обманул пришедших к нему Кабардинцев, распустил часть своей пехоты, приказав ей малыми партиями пробираться, как могут, в свои дома, ночью скрытно снялся с позиции своей в Черекском ущелье и без отдыха, всю ночь, шел на переправу чрез Терек; около впадения речки Змейки. — Генералу Фрейтагу, не возможно было туда за ним поспеть, но оставив свою пехоту под Командою Подполковника Кульмана, пошел во след за Шамилем со всею своею кавалерею; отряженный же прежде от него, для защиты военно Грузинской дороги, Полковник Барон Миллер Закомельский, и Командиръ 7-й бригады линейнаго казачьего войска Полковник Ильинский, с кавалериею подоспели в пору, чтобы застать неприятеля и нанести ему на переправе сильное поражение. — Генерал Нестеров, находясь тогда на походе для соединения с Генералом Фрейтагом, по первому известию о бегстве Шамиля, поворотил от Архона, переправился чрез Терек, но одни его передовые могли достигнуть часть неприятельскаго арриергарда; Шамиль рано 27-го числа уже был на Сунже и распустил всё свое сборище.

Таким образом, вторжение столь долго обещанное Шамилем всем народам Кабарлы и за Кубанью, от котораго он ожидал общаго там возстания и сильнаго потрясения нашей власти на Кавказе, в нисколько дней кончено без малейшаго успеха, к его стыду и ко вреду только тех из жителей Кабарды, кои по замыслу или по слабости, присоединились к нему на эти несколько дней. — Вся моральная его сила, все на него надежды в племенах праваго Фланга, изчезли; сперва только не верили, что он сюда придет; теперь увидели, что, хотя он и пришел, но ничего не мог сделать, и хотя сам он спасся, — но спасся единственно поспешным бегством и пока наши войска не могли еще с разных месть придти его окружить и истребить.


« Последнее редактирование: 20 Марта 2022, 19:57:56 от abu_umar_as-sahabi »
Доволен я Аллахом как Господом, Исламом − как религией, Мухаммадом, ﷺ, − как пророком, Каабой − как киблой, Кораном − как руководителем, а мусульманами − как братьями.

Онлайн abu_umar_as-sahabi

  • Модератор
  • Ветеран
  • *****
  • Сообщений: 7536
Re: Имамат Шамиля
« Ответ #24 : 08 Января 2022, 19:28:52 »
Газета "Кавказ", № 5.
От 2 февраля 1846


КАВКАЗ.
ОБ ОДНОМ ИЗ ДЕЛ ГЕНЕРАЛ-МАИОРА ПАССЕКА.
Дело при Гилли 5-ю июня 1844 года

Весною 1844 года, в Темир-Хан-Шуре был собран отряд для наказания возмутившейся Акуши и Аварии. Уже все было готово к выступлению, но в горах не появлялся еще подножный корм. Горцы, пользуясь нашим бездействием старались вновь возмутить Мехтулу и Шамхальство. — Чтобы прикрыть эти владения и удержать их в повиновении, на границу Акуши выслан авангард: три баталюна Апшеронскаго, 38 Донской козачий полк, в составе 4 сотень и шесть горных 10 фунтовых единорогов. Начальство над ним поручено Генерал-Маиору Пассеку.

Небольшой лагерь наш этого отряда располажился на возвышении, занимая центральную позицю между селениями: большой Дженгутай, Дургели, Гилли, Цараул и Кака-Шура.

Неприятель занял Кадар, небольшое но крепкое селения на высокой горе, верстах в 5-ти от нашего лагеря. О силах и намерениях его, лазутчики давали нам самыя нелепыя сведения, а окрестные жители сами старались ввести нас в заблуждение.

9-го июня въ Кадаре заметно было необыкновенное движение; частые ружейные и пушечные выстрелы означали радостную встречу новых подкреплений.— Вечером того же числа, часть мюридов спустилась с лесистаго хребта к сел. Кака-Шура. Жители впустили их без сопротивления и даже не предуведомили о том Генерала. Плоха была надежда и на другия мирныя селения.

Г.  Пассек донес об усилении неприятеля начальнику Дагестанскаго отряда Генералу от Инфантерии Лидерсу, а сам сделал, следующия распоряжения: две роты с едним единорогом заняли с. Дургели, просившее нашей помощи; столько же назначено в прикрытие лагеря, фуражиров и подъемныхь лошадей. Весь третий баталион с 2-мя орудиями, пол командою известнаго Подполковника Познанскаго, должен был прикреплять эти части и оборонять окрестныя селения, в особенности боль. Дженгутай, куда неприятель легко мог броситься, отвлекли наше внимание в другую сторону. Затем свободными от назначения оставались: 1-ой полубаталион 1-го баталиона, 2-ой полубаталион 2-го баталиона Апшеронскаго же полка, два горные 10-ти ф. единорога резервной № 2 батареи и 4 сотни казаков.

3—го июня, в 6 часов утра, на высот Дженгутая, блеснули штыки. Это был 1-ой баталион Житомирскаго Егерскаго полка, выступивший ночью из Т. Х. Шуры в подкрепление авангарду.

Генерал, желая узнать силы и намерения неприятеля, отправился с казаками к с. с. Параулу и Гилли, лежащим верстах в 8 от лагеря. С приближением его, многочисленная неприятельская конница, тянувшаяся туда же, начала отступать, потом сосредоточиваться, и наконец остановилась на возвышении, мимо коего идет дорога на живописное с. Карабудакент. - Генерал построил своих казаков на противуположной высоте. Пологая, но довольно глубокая лощина отделяла его от мюридов и непозволяла ни той, ни другой стороне решиться на аттаку.

Пассек горел желанием наказать дерзость мюридов, но хотел вместе с тем обезпечить себе отступление и потому прислал мне приказание немедленно выступить из лагеря со 2-м полубаталионом ввереннаго мне 3-го баталиона, 1-мъ полубаталионом 1-го баталиона и двумя горными 10 ф. единорогами. - Солдаты мои вывернули котлы с кашею, за которую только-что уселись, взяли но 60 патронов, оставили ранцы и шинели, распахнули мундиры и через 10 минут двинулись, или, лучше сказать, понеслись на выручку любимому начальнику. День был знойный, но, не смотря на это, мы прошли 7 верст в один час.

Как только пехота приблизилась, Генерал построил казаков лавами в две линии; перешел лощину, о которой я упоминал, и ударил на неприятеля. Беглым шагом следовал я за кавалериею, чтоб во время поддержать или принять её на себя. Весело было смотреть на эту аттаку: почти ровная местность  благопрятствовала ей; удалые Донцы, на лихих конях, (*) вмиг настигли мюридов и вогнали их в самое с. Кака-Шуру.

(*) Донской № 38 полк, пробыв в Грузии 3 года, постоянно находился в сборе и потому сберег коней. Весной 1844 года, пред отправлением на Дон, ему приказано было присоединиться к Дагестанскому отряду. Он воротился на Дон только осенью, распутив Георгиевские штандарты, полученные за дело при Гилли.

Но тут картина переменяется: скрытая неприятелем артиллерия открыла по казакам огонь и в тоже время из деревни и прилежащаго к ней леса выбежали тысячи стрелков и показались густыя толпы пехоты. Казаки начали отстреливаться и отступать. Генерал приказал мне остановиться и принять их на себя.

Баталион мой был построен во взводную колонну справа. На правом фланге, мимо коего должны были проезжать казаки, выдвинулись 2 орудия храбраго артиллерии Шт.-Кап. Лагоды; их прикрывали стрелки, которыми вызвался командовать Шт.-Кап. Щодра. Шагах в 15 впереди фронта, стала густая цепь с резвервом под командою прославивишагося в Дагестане своею храбростью Капитана Павлова. К левому флангу должны были примкнуть, спешившия к нам на помощь, 3 роты Житомирцев; наконец тыл обезпечивали, сколько могли, казаки, которые старались вновь устроиться.

Меры эти, при меткомтъ картечном огне, остановили первое стремление горцев и не позволили сделать тотчас единодущнаго натиска; частныя же попытки ударить в шашки, отражались штыками стрелковых резервов. Быть может также горцы надеялись, что горсть солдат не будет долго сопротивляться, начнет отступать и тогда им легко будет отрезывать цепи, арриергард, захватывать раненых и наконец истребить ослабленную, колонну. Конечно с этою целию, вся неприятельская кавалерия потянулась нам в обход и стала верстах в 3-х на пути нашего отступления.

Между тем толпы пехоты, постепенно густея, обхватили нас с трех сторон; ряд разноцветных неприятельских значков, вытянулся по гребню небольшаго бугра, шагах в 30 от нашего фронта; - огонь до того усилился, что тысячи выстрелов слились в один общий неумолкающий гул. — В это время подоспели 3 роты Житомирцев, но храбрый командир их, Подполковник Киандер, тотчас же пал пораженный 3-ми пулями. - Генерал, чтобы сберечь людей и дать им хотя кратковременный отдых, приказал всем, кроме стрелковых цепей и их резервов, прилечь.

Наступала грозная минута: мы были окружены почти в 30 раз сильнейшим неприятелем, все окрестныя высоты были покрыты жителями, готовыми при первом нашем шаге назад, и присоединиться и помогать горцам. - Кроме того, мы начинали уже чувствовать недостаток в патронах, а еще более в артиллерийских зарядах; при 2-х орудиях, осталось только 2 номера; роты также потеряли много людей, но раненых не выносили, чтоб избежать замешательства и не ослабить Фронта. Раненые офицеры не оставляли своих частей. Все понимали, что надобно умереть и желали только умереть с честию, но Генерал не терял надежды победить. Не слезая с коня, весело объехал он Фронт и приблизясь к казакам спросил: «могут ли они сделать еще раз аттаку?» « Почему нет Ваше Превосходительство» был короткий ответ молодцов. Генерал приказал Подполковнику Быкодорову (*) построить казаков в лаву сотня за сотней, выдвинуть их на левый фланг пехоты, и по данному сигналу, ударить вместе с нею.

(*)  Командир полка Подполковник Номикосов еще в начале дела был ранен в руку и потому сдал командование.

Чтобы приготовить эту аттаку, Пассек велел перевести одно орудие с праваго фланга на левый, где толпы мюридов были и многочисленные и отважные. Артиллерии Шт.-Кап. Лагода, исполнил это превосходно: пользуясь густою и высокою  пшеницею, он перекатил единорог под самыми дулами непрятельских ружей, поставил, его не далее 10-ти шагов от их них и  брызнул картечью вдоль  значков. Это несколько озадачило горцев, а Генерал не дал им опомниться: «Ребята, воскликнул он Татарва (*) бежит! Кто Ашперонец за мной! Ура!»

(**) Презрительное солдатское прозвище данное Дагестанцам.

Солдаты уверенные, что неприятель действительно обратился в бегство, легко поднялись и бросились в штыки, казаки ударили в дротики; храбрый Лагода, не отводя орудия успел ещё раз выстрелить картечью.

Передние мюриды действительно ‘начали было колебаться, но на них напирали задния толпы, которым штыка и даже картечь не могла много вредить. От этого произошла ужасная свалка: козаки, пехота и мюриды, перемешавшись, составили одну волнующуюся массу; крики Ура сливались в предсмертною песнею горцев; пики, шашки, штыки, кинжалы и даже значки, служили оружием; Пассек своею рукою изрубил 2-хъ мюрилов, солдаты не хотели выдать своего начальника. Такая резня не могла быть продолжительною. Главная масса горцев начала отступать: сперва медленно, а потом обратилась в бегество, увлекая за собою толпы, бывшия у нас на флангах и в тылу. Тогда преследование превратилось в травлю; ожесточенные казаки и солдаты гнали, кололи мюридов, давили их конями и наконец втоптали их в Кака-Шуру. Генерал приказал ударить отбой; штурмовать большое селение, обороняемое артиллериею и доведенным до отчаяния сильным неприятелем, было бы безразсудно.

Мне не суждено было видеть окончания этаго славнаго боя: четвертая и последняя рана в голову выбила меня из фронта. Почти без чувств лежал я рядом с Капитаном Павловым, которому пуля перешибла ногу. К нам подъехал наш юной герой. «Радуйся, друг мой! сказал он, мы отмстили за смерть (*) твою: знамя Даргинскаго народа, 20 значков и несколько сот тел, послужат тебе надгробным памятником!»

(*) Он считал меня при последнем издыхании.

И лицо его сияло радостию, потому что он любил славу вьше всего в мире; он считал ее достоянием родины, для которой каждый воин охотно жертвует жизнью. Он сел снова на коня; конь его хромал от ран, шашка была покрыта кровью, но сам он оставался невредим. И я подумал, что провидение бережет его для славы и пользы России!.......

Жители ближних селений, наблюдавшие ход боя с высот, поспешили поздравить нас с победою и извиниться, что не успели подкрепить во время. «Я не нуждался в вашей помощи, сухо ответил им Генерал, но могу поздравить вас в свою очередь с тем, что вы не присоединились к мюридам».

Мюриды всю ночь убирали своих убитых и раненых; но по утру, мы похоронили еще 245 тел, неотысканных ими в пшенице. И долго спустя пастухи окрестных аулов, находили в оврагах обезображенные трупы все еще сжимавшие окровавленное оружие.

Первым последствием этой славной победы было успокоение Мехтулинскаго и Шамхальскаго владений. Акушинцы не только перестали тревожить наши границы, но оставили без защиты и свои себственныя. Они до того упали духом,что не дали обещанной помощи бывшему Султану Элисуйскому, который через 4 дня спустя был разбит на голову Генералом Шзарцом. Через 3 недели Акушинцы дрались уже против Шамиля.

__________________________________


По сведениям, собранным Г. Командующим в Северном Дагестане, видно, что в деле при Гилли, участвовали: 9 главных наибов Шамиля и с ными 27,500 человек, от обществ ‚ лежащих между Кара-Кайтагом и Андийским Койсу. Против них было: в начале боя 1000, а под конец 1400 Русскиъ; но ими командовал Пассек! 

А. Вранкин

« Последнее редактирование: 21 Марта 2022, 11:15:08 от abu_umar_as-sahabi »
Доволен я Аллахом как Господом, Исламом − как религией, Мухаммадом, ﷺ, − как пророком, Каабой − как киблой, Кораном − как руководителем, а мусульманами − как братьями.

Онлайн abu_umar_as-sahabi

  • Модератор
  • Ветеран
  • *****
  • Сообщений: 7536
Re: Имамат Шамиля
« Ответ #25 : 23 Января 2022, 07:52:09 »
Ингушское ТВ: Имам Шамиль дважды насильно пытался привить Ислам среди ингушей (24.07.2017)

https://youtu.be/yyacOXmfi1o
Доволен я Аллахом как Господом, Исламом − как религией, Мухаммадом, ﷺ, − как пророком, Каабой − как киблой, Кораном − как руководителем, а мусульманами − как братьями.

Онлайн abu_umar_as-sahabi

  • Модератор
  • Ветеран
  • *****
  • Сообщений: 7536
Re: Имамат Шамиля
« Ответ #26 : 03 Апреля 2022, 18:58:42 »
ДВЕ СУДЬБЫ: ШАМИЛЬ И АБД-ЭЛЬ-КАДЕР

опубликовано 5 Февраля 2009

Доного Хаджи Мурад


Удивительно похожи их судьбы. Один родился в Алжире, другой - в Дагестане. Оба длительное время возглавляли национально-освободительную борьбу своих народов против колонизаторов. У обоих были и неудачи, и победы, оба заочно знали друг друга. В 20-х годах М.В. Фрунзе была написана военно-историческая работа «Европейские цивилизаторы в Марокко», где сопоставлялась 20-летняя борьба кабилов Северной Африки против французских колонизаторов с борьбой северокавказских горцев и сравнивались их лидеры - Абд-эль-Кадер и Шамиль. «В общем и целом, - писал М.В. Фрунзе, - история героической борьбы кавказских горцев за независимость и по характеру, и по энергии сопротивления представляет полную аналогию с борьбой марокканских племен». Далее, характеризуя Абд-эль-Кадера, М.В. Фрунзе отмечал: «По своим военным дарованиям, неукротимой энергии, железной воле и влиянию на массы он смело может стать рядом со своим современником и борцом за те же цели кавказским Шамилем».


В конце концов, оба были вынуждены сложить оружие ввиду явного превосходства сил противника.


Абд-эль-Кадер (1808-1883) - народный герой Алжира. С детства готовился к духовному званию. Гонимый за общее уважение народа алжирским беем, переехал в Каир. В 1826 г. совершил паломничество в Мекку. Когда французские колонизаторы свергли власть бея и предприняли завоевание Алжира, Абд-эль-Кадер вернулся на родину и встал во главе племен, защищавших независимость. 25 ноября 1832 г. был избран вождем восставших. С переменным успехом Абд-эль-Кадер вел войну с 1832 по 1847 гг.

Несколько раз он одерживал победы над французами (в ноябре 1836 г. у Константины, в 1838 г. - осада крепости Айн-Махади, в июне 1843 г. - у Джидды, в сентябре 1845 г. - у Сиди-Брагима и др.), дважды заключал мир, признанный французами, однако силы были далеко не равны, и 23 декабря 1847 г. эмир Абд-эль-Кадер был вынужден капитулировать. С 1847 по 1852 гг. он содержался в почетном заключении во Франции, в 1852 г. отпущен на свободу, получая от Франции пенсион. Почти все время жил в Дамаске. В 1858 г. в Париже был издан трактат Абд-эль-Кадера «Призыв к умному, назидание невежественному», переведенный на французский язык.

В 1869 г. Абд-эль-Кадер в числе других почетных лиц был приглашен на церемонию открытия Суэцкого канала. Скончался 26 мая 1883 г. Абд-эль-Кадер во Франции, а Шамиль в России коротали свое почетное заточение. Завязывается переписка. Алжирский пленник хлопочет перед Александром II о предоставлении Шамилю выезда в Аравию, в Мекку. Какова была реакция на это ходатайство со стороны русского правительства, можно судить по следующим документам, приведенным ниже.


***
«Его высокопревосходительству Д.А. Милютину
Милостивый Государь Дмитрий Алексеевич!
По поручению г. Государственного Канцлера имею честь препроводить при сем к Вашему высокопревосходительству подлинную депешу посла нашего в Константинополе от 12/ 24 сентября № 250, с приложениями, по ходатайству Эмира Абд-эль-Кадера.
Хотя разрешение сего ходатайства будет зависеть вполне от того, в каком смысле дело это будет представлено на Высочайшее благоусмотрение со стороны Военного Министерства, но я, тем не менее, считаю долгом сообщить Вашему Высокопревосходительству, что, по мнению Министерства Иностранных Дел, ходатайство Эмира могло быть удовлетворено при настоящем положении политических дел...
С искренним пожеланием и таковою же преданностью имею честь быть Вашего Превосходительства покорнейший слуга Петр Стремоднов».


***
«Его Превосходительству П.Н. Стремоднову.
Милостивый Государь Петр Николаевич!
На письмо Вашего Превосходительства от 27-го сентября №3153 имею честь Вас, Милостивый государь, уведомить, что Абд-эль-Кадер в третий уже раз обращается с просьбой об увольнении Шамиля в Мекку и что по вторичному его ходатайству Государь Император изволил отозваться, что если бы даже и признано было впоследствии возможным разрешить Шамилю путешествие в Мекку, о чем он давно и много раз просил, то, во всяком случае, разрешение это может низойти от собственного и непосредственного благоусмотрения Его Величества, а не в каком случае не вследствие ходатайства иностранца. О таковом Высочайшем указании я в тоже время сообщил Государственному Канцлеру отделом от 5-го февраля 1866 г. и Его Императорскому Высочеству Наместнику Кавказскому, причем спросил мнение Его Величества - соизволит ли Он признавать возможность тогда же или по прошествии некоторого времени разрешить Шамилю поездку или даже переселение в Турцию, и не представится ли ныне, вследствие водворения в пределах Турции значительной массы наших кавказских горцев, недовольных своим положением, еще более неудобств, чем прежде и даже между этими переселенцами Шамиля?

Оба вопроса эти Его высочество изволил уведомить меня, что он считает совершенно неудобным дозволения Шамилю даже кратковременной отлучки в Турцию и вообще полагает, что отпуск Шамиля ни в коем не может быть допущен до тех пор, пока не затихнут совершенно беспрерывные волнения в Малой Азии, неизменно отражающиеся на всем мусульманском населении Кавказа.


В то же время поставлен был в известность и Шамиль, что внима-тельство Абд-эль-Кадера и переписка его с этим арабом смогут только повредить ему и отдалить еще более возможность исполнения заветного его желания, и что Государю Императору Самому было бы приятно показать Шамилю знак полного к нему доверия, лишь только обстоятельства будут таковы, что поездка Шамиля будет признана удобной. На это предупреждение Шамиль объявил, что он никогда не просил Абд-эль-Кадера ходатайствования, а потому не входил с ним ни в какую переписку, кроме одного известного Правительству Эмира в деле защиты им в Дамаске христиан против мусульманского фанатизма.


Сидит на стуле в чалме Шамиль. За ним стоит Абд-эль-Кадер. Фото. 1869. Суэц.При этом Шамиль вновь заявлял постоянно оказываемую им беспредельную преданость Государю Императору, что обязанный всеми щедро рассылаемыми ему на старости благами счастии великодушному чувству Благодетеля своего, Великого Государя, он ни от кого доселе и не ожидает исполнения своего желания, как от Собственного усмотрения Его Величества. Из всего вышесказанного Ваше Превосходительство изволит усмотреть, что хотя по соображениям Министерства Иностранных Дел при настоящем положении политических дел, увольнение Шамиля в Мекку не представляет столько затруднений, как в прежнее время, по другим обстоятельствам, и особенно по положению Иностранных Дел Турции, ходатайство Абд-эль-Кадера удовлетворить неудобно. Примите заверения в совершенном почтении и преданности. 3 октября».


И все-таки они встретились. В 1869 г. по дороге к святым местам в Аравию, имам прибыл на Египетскую землю. Здесь акционерное общество «Compagnie universelle du canal maritime de Suez» во главе с Лессепсом заканчивало подготовительную работу по введению в эксплуатацию канала, который станет называться Суэцким. Руководство пригласило Шамиля принять участие в торжественном открытии навигации. Среди многих почетных гостей были: император Австрии Франц-Иосиф, императрица Франции Евгения, великий художник И.Айвазовский, редактор «Русского Вестника» профессор Леонтьев и …Абд-эль-Кадер.



Имам Шамиль (сидит в белой чалме) и Абд-эль-Кадер (стоит за ним) в присутствии должностных лиц в Порт-Саиде, 17 ноября 1869 г. Открытие навигации на Суэцком канале.

17 ноября 1869 г. Абд-эль-Кадер (61 год) и Шамиль (71 год) вместе с другими гостями стояли на капитанском мостике одного из судов, торжественно открывающих навигацию по Суэцкому каналу. Плавание началось из Порт-Саида, где была сделана фотография на память мастером Е.Бомбарпом. Этот редкий снимок - последний в иконографии имама Шамиля перед Меккой, Мединой.
Это была единственная встреча Абд-эль-Кадера и Шамиля, жизнь которых, блестящий образец служения своему Отечеству.

Из книги: Доного Хаджи Мурад «Победит тот, кто владеет Кавказом. Миниатюры Кавказской войны» М., 2005.
Доволен я Аллахом как Господом, Исламом − как религией, Мухаммадом, ﷺ, − как пророком, Каабой − как киблой, Кораном − как руководителем, а мусульманами − как братьями.

Онлайн abu_umar_as-sahabi

  • Модератор
  • Ветеран
  • *****
  • Сообщений: 7536
Re: Имамат Шамиля
« Ответ #27 : 03 Апреля 2022, 18:59:42 »
Известный всему Исламскому миру, шафиитский факих, ученый Абдул-Хамид аш-Ширвани ад-Дагистани (ум. 1883 г) сказал в своем хашият на «Тухфатуль-Мухтадж» Ибн Хаджара аль-Хайтами:

( قوله : لتعريضها للامتهان ) يؤخذ منه أنه يحرم تمليك ما فيه آثار الصحابة أو الأئمة الأربعة أو غيرهم من الفقهاء والصوفيين لمن يبغضهم من المبتدعين كالروافض والوهابيين بل أولى ؛ لأن إهانتهم أشد من إهانة الكفار

«Слова автора: «Потому, что они могут подвергается унижению» из этого берется, что запрещается давать в собственность что-нибудь, в чем есть асары сподвижников или четырех имамов, или других факихов, суфиев, тем, кто имеет к ним неприязнь из нововведенцев таких, как рафидиты и ваххабиты. Наоборот, даже более подходящим будет не давать это им, потому что унижение (асаров) этих нововведенцев больше, чем даже у неверных».

[Абдул-Хамид аш-Ширвани, «Хаваши аш-Ширвани», 4/230]

Шейх Абдул-Хамид аш-Ширвани ад-Дагистани сказал:

وهو ابنُ تيمية ومن تبِعه مِن الفرقةِ الضالّةِ المشهورةِ في زمنِنا بالوهّابية خذَلهم الله تعالى

«Он – Ибн Таймийя и те, кто последовал за ним из группы заблудших, известных в наше время как ваххабиты, да оставит их Аллах без помощи».

[Хашият Тухфатуль Мухтадж, 4/144]

Уроженец села Гигатли, ныне Цумадинского района, ученый, шейх ИманМухаммад Гигатлинский (1828-1918 гг.) привел в книге по истории речь, своей учителя, соратника и друга имама Шамиля из села Хварши, ныне Цумадинского райна, известного как Загалав Хваршинский (ум. 1871 г.). Шейх Загалав Хваршинский выступая в джума-мечети села Харахи после того как принес присягу имаму Шамилю. Иманмухаммал Гигатлинский писал:

«После произнесения всех этих слов встал Загалав Хваршинский, восхвалил Аллаха, взял руку Шамиля и затем — со смирением по отношению ко Всевышнему — принес ему свою присягу. В качестве поручителей достоверности данного акта выступили, при этом, участники заседания — того, которое проведено было тогда в Харахинской соборной мечети…».

(Далее идет длинная речь Загалава из Хварши о разных исторических событиях, произошедших в Исламской Умме начиная со времен Омейядов, после чего идут следующие слова)

«Выступая перед Шамилем, а также перед учеными и просто большими людьми, которые собрались в Харахи, упомянул Загалав затем и о смуте, которую породили ваххабиты (ваххабийй), сделавшие вздорные речи Мухаммада ибн Абдул-Ваххаба как бы религией. Дело дошло ведь, в конце концов, до того, что вошли эти ваххабиты в два священных города, то есть с Мекку и Медину, и разрушили имевшиеся там купола. Имеются в виду те, которые возведены были над могилами особо крупных сподвижников Пророка, над могилами его жен, которых называют матерями правоверных, а также над могилами мусульманских шейхов. То бесчестие, однако, и унижение, которые поразили ваххабитов ныне, являются наказанием им — за их неверие (куфр) и откровенное беззаконие (тугйан)».

[«Хроника ИманМухаммада Гигатлинского»]

Доволен я Аллахом как Господом, Исламом − как религией, Мухаммадом, ﷺ, − как пророком, Каабой − как киблой, Кораном − как руководителем, а мусульманами − как братьями.

Онлайн abu_umar_as-sahabi

  • Модератор
  • Ветеран
  • *****
  • Сообщений: 7536
Re: Имамат Шамиля
« Ответ #28 : 04 Апреля 2022, 18:20:48 »
Доволен я Аллахом как Господом, Исламом − как религией, Мухаммадом, ﷺ, − как пророком, Каабой − как киблой, Кораном − как руководителем, а мусульманами − как братьями.

Онлайн abu_umar_as-sahabi

  • Модератор
  • Ветеран
  • *****
  • Сообщений: 7536
Re: Имамат Шамиля
« Ответ #29 : 09 Апреля 2022, 02:59:08 »
Барятинский. Не доходя шагов тридцать, старец слез с коня и подошел к князю. Обращаясь к нему, имам сказал: «Я тридцать лет сражался за религию, но теперь народы мои изменили мне, а наибы разбежались. Я стар, мне 63 года. Не глядите на мою черную бороду — я сед. Я устал от войны и поэтому поздравляю вас с владычеством над Дагестаном».


Эти слова я не нашел .. пока... ни в каком более ни менее достоверном документе
Доволен я Аллахом как Господом, Исламом − как религией, Мухаммадом, ﷺ, − как пророком, Каабой − как киблой, Кораном − как руководителем, а мусульманами − как братьями.