Из материалов следствия Генеральной Прокуратуры РФ.
Допросы военачальников, участников и свидетелей событий октября-ноября 1992 года в Пригородном районе и г. Владикавказе Северной Осетии (Москва, май-июнь 1993 года)
...
САВВИН Василий Нестерович, командующий внутренними войсками МВД РФ, генерал.
— «В последние годы моя деятельность как командующего внутренними войсками МВД России была тесно связана с развитием ситуации в северокавказском регионе России. Ситуация в этом районе начала накаляться с известных чеченских событий, где происходили нападения на подразделения Вооруженных сил и внутренних войск России с целью завладения оружием, техникой, снаряжением. В этой связи по указанию тогдашнего министра внутренних дел СССР Баранникова В.П. я ездил в Грозный, где разговаривал с Президентом Чечни Дудаевым о том, чтобы положить конец творившимся бесчинствам в отношении наших подразделений. От Дудаева я получил заверение, что он примет меры к прекращению нападений, но спустя неделю факты нападений продолжились. В связи с этим МВД Северо-Осетинской ССР стало поднимать вопрос об угрозе со стороны существовавшей в то время Чечено-Ингушетии территориальной целостности и спокойствию в Осетии. Какие противоправные акты предпринимала Чечено-Ингушетия в отношении Северной Осетии, я лично сказать не могу, т.к. у меня своей разведки нет, и пользовался той информацией, которую давали в МВД Осетии. Хотя понимаю, что информация требовала дополнительной проверки, но таких возможностей у меня не было. Как известно, особые отделы во внутренних войсках работали только по личному составу войск, и информацию получал только в отношении войск. В какой-то мере и вся остальная информация перекликалась с той, которую получал в МВД Осетии. Впоследствии в связи с тем, что на руках у населения появилось большое количество бесконтрольного оружия, ситуация становилась все более критической, назрел вопрос об установлении на дорогах силами внутренних войск заслонов, чтобы как-то взять под контроль ситуацию. Все принятые решения введены в память ЭВМ и в случае необходимости могут быть представлены. Должен сказать, что внутренними войсками я командовал с сентября 1991 года. До этого командовал Северо-Западным управлением внутренних войск в Санкт-Петербурге. До этого мне тоже приходилось бывать на Кавказе, в Карабахе, где подразделения моего управления выполняли задачи по охране общественного порядка.
Позже начала накаляться общественно-политическая обстановка в бывших кавказских автономиях России: в Дагестане, Чечено-Ингушетии, Северной Осетии, Кабардино-Балкарии. Поэтому часть сил приходилось держать в этом районе для обеспечения порядка. Все это было до введения чрезвычайного положения.
— Скажите, принимали ли внутренние войска участие в разрешении конфликта между грузинами и югоосетинами?
— Да, принимали, но внутренние войска не входили в состав созданных миротворческих сил, которые появились позже. Вступив в командование войсками, я инспектировал г. Цхинвали, чтобы на месте ознакомиться с обстановкой. Город защищал от грузин югоосетинский батальон, порядка там не было и власти тоже. Оружие, которое изымалось моими подразделениями, вновь попадало к ним, т. е. оно возращалось боевикам. Пребывание там убедило меня, что часть югоосетинского батальона просто разложена. Кто командовал этим батальоном, не помню, но это был славянин. Были случаи, когда за охрану, сопровождение граждан брали деньги. Были и другие неприятные дела. К этому периоду были решения Верховного Совета о том, чтобы вывести войска из «горячих точек». Я стал думать, как выполнить это решение, т.к. офицеры мне докладывали, что если народ об этом узнает, то разоружит нас. Было подготовлено штабом войск совместное решение министерств внутренних дел, безопасности, иностранных дел и Генеральной прокуратуры России о том, что нецелесообразно держать больше войска в Южной Осетии, поэтому их надлежит вернуть на Родину. Но выводить их через Рокский перевал было опасно, нас могли блокировать и разоружить, поэтому мы поехали через Гори, мимо Тбилиси, и вернулись в Россию через Крестовый перевал. Об этой командировке не знал никто, кроме командира полка. Но наш уход получил крайне отрицательную реакцию в Северной Осетии.
Как известно, обстановка в Юго-Осетии оставалась напряженной, а в 1992 году был расстрелян автобус с мирными гражданами, поэтому принято было решение о создании миротворческих сил. Я думаю, что предложение о создании миротворческих сил исходило из Госкомитета по чрезвычайным ситуациям – от Шойгу и Филатова, т.к. у них был тесный контакт с осетинами. Вооружение миротворческим силам поступало из Вооруженных сил России, мы к этому отношения не имели. Мы лишь получили приказ проверить боевые машины пехоты, предназначенные для миротворческих сил, что и было сделано. Вооружение шло за счет Северо-Кавказского военного округа и за счет заводов-поставщиков, например, Арзамасского завода по производству БТРов. Если высказать в этой связи свою личную точку зрения, то я счи-таю нецелесообразным вооружать Южную Осетию, потому что впоследствии за ее счёт будет вооружаться Северная Осетия.
— Как известно, 19 апреля 1991 года решением Верховного Совета Северо-Осетинской ССР в Пригородном районе введен режим чрезвычайного положения, какова была роль внутренних войск России в обеспечении этого мероприятия?
— Наши подразделения оказывали помощь местным органам внутренних дел в обеспечении режима чрезвычайного положения на основании решения Министра внутренних дел России. Мы усиливали контрольно-пропускные пункты милиции, не вмешиваясь в их функции, выполняли патрульные функции. Все эти наряды находились в оперативном подчинении Министра внутренних дел Северной Осетии, как и в других «горячих точках». Но для управления, всестороннего обеспечения контроля создана, как и везде в таких случаях, войсковая оперативная группа. Могу сказать, что численность группировки постоянно варьировалась и была не более полутора тысяч человек. Местное министерство внутренних дел являлось основным организатором мероприятий режима чрезвычайного положения. Комендантом являлся заместитель министра Сикоев. Он и принимал решения на расстановку сил и средств, и определял задачи. По сути дела роль внутренних войск заключалась в усилении органов внутренних дел и обеспечении нормальной работы следственных групп. В основном мы обеспечивали работу российских следственных групп и в Дагестане, и в Осетии, но я не исключаю, что в тяжелых случаях мы могли обеспечивать и работу местных следственных групп.
— Бывали ли случаи, когда внутренним войскам навязывались не свойственные им функции?
— Таких попыток было много. Но мы не располагали теми силами, которые были необходимы для решения поставленных задач. Ну, например, взятие под охрану каких-то объектов, выход для проверки в какой-то район, в том числе на территорию Чечни. В принципе все моменты, как проходила служба в регионе, у нас задокументированы и введены в ЭВМ. Об обстановке в штаб шли доклады ежедневно.
— По Вашему мнению, вызывалось необходимостью нахождение группы войск в Северной Осетии?
— Уже прошло достаточно много времени с тех пор, как я написал рапорт об уходе на пенсию. Я считаю, что ситуация на Северном Кавказе такова, в том числе и в Северной Осетии, что мы работаем в угоду политикам, которые за счет национализма хотят удержаться у власти.
— Привлекались ли подразделения российской армии для обеспечения режима чрезвычайного положения?
— Нет, не привлекались.
— Расскажите о предыстории осетино-ингушского вооруженного конфликта, и что послужило его причиной?
— Я думаю, что предысторией этого конфликта явились неорганизованные вооруженные столкновения осетин и ингушей, преступления с использованием оружия, которые совершались как против осетин, так и в отношении ингушей. Расследование этих фактов проводилось поверхностно, использовалось сторонами в пропагандистских целях, что разжигало межнациональные страсти. С одной стороны – осетинской – говорилось, что требования ингушей никогда не будут выполнены, а с другой говорилось иное. Ситуацию накаляло и то, что в Пригородном районе жило много ингушей без прописки. Гласная оценка всех этих негативных явлений заставляла людей ожидать что-то плохое, поэтому народ тайно вооружался, будучи неуверенным в своем будущем. Осетинская сторона вооружалась и официально. Она значительно усилила свои силы правопорядка. Высказывались точки зрения, что ингуши назначили время «Ч» для захвата Пригородного района, другие говорили, что все это преувеличено и подготовительные действия осетин неадекватны развивающейся ситуации.
— Скажите, привлекало ли МВД Северо-Осетинской ССР гвардию и народное ополчение для обеспечения мероприятий, связанных с режимом чрезвычайного положения?
— Могу сказать, что осетинская гвардия и ополчение без дел не сидели, но каких-то конкретных примеров у меня нет. Знаю, что зачастую они передвигались на БТРах, но какие задачи они выполняли, сказать не могу.
— Кому подчинялась гвардия и ополчение?
— Сложно сказать, кому они подчинялись. У нас складывалось впечатление, что эти незаконные вооруженные формирования, с точки зрения российского законодательства, никому не подчинялись. Мне известно, что министр Кантемиров пытался подчинить эти формирования своему министерству, но ничего из этого не вышло.
— Василий Нестерович, многие сходятся в том, что камнем преткновения спора между осетинами и ингушами является территория Пригородного района. Известно, что Верховный Совет России принял Закон «О реабилитации репрессированных народов», который предусматривал и реабилитацию территориальную. На реализацию положений этого Закона был наложен временный мораторий. Кто, по Вашему мнению, был заинтересован в срыве мирного разрешения этого вопроса?
— Дело в том, что решение о реабилитации, на мой взгляд, носило половинчатый характер. То есть, политически было признано, что ингушский народ был необоснованно репрессирован, как и другие народы, однако как разработать механизм и практически осуществить реабилитацию территориальную, этого сделано не было. По крайней мере, в Осетии массированно пропагандировалась идея, что Пригородный район – осетинский и никогда не принадлежал и не будет принадлежать ингушам. А при таком подходе одной из сторон спора трудно достигнуть компромисса.
— Скажите, а с чем была связана замена генерала Гафарова на генерала Каплиева в командовании оперативной группировкой, находящейся в Северной Осетии в конце октября 1992 года?
— Это была плановая замена, и никаких подтекстов здесь нет. Сам я вылетел на Северный Кавказ в конце октября 1992 года, когда узнал, что совершено нападение на подразделение внутренних войск в Назрани, которое было выделено для охраны представителя Верховного Совета России в Ингушской Республике генерала армии Ермакова. Находилось оно в распоряжении представителя МВД России Смитюшенко и выделено было тоже без согласования со мной. Кроме того, произошло также нападение на учебный центр Владикавказского училища внутренних войск МВД России в Комгароне, поэтому в связи и с этим случаем я вылетел туда. Со слов моих офицеров, это нападение было организовано начальником милиции с. Сунжа. Но письменно это не нашло отражение в силу моей занятости, т.к. начались боевые действия.
— Бытует еще такое мнение, что действия внутренних войск и подразделений Министерства обороны России в осетино-ингушском вооруженном конфликте были обусловлены еще стремлением российского руководства решить «проблему Чечни», как бы Вы прокомментировали это суждение?
— Мои предложения министру внутренних дел Ерину В.Ф. насчет Чечни были таковы: в связи с обстановкой в Чечне, в связи с бесконтрольным проникновением оружия, наркотиков, угонами скота из Ставрополья, Калмыкии границе с Чечней придать временный статус государственной границы и закрыть ее. То есть пропуск осуществлять безвизовый, но при строгом и тщательном контроле. Для этого нужно было усилить внутренние войска. Министр согласился, но средств для усиления дано не было, и реализовать этот план не смогли.
Что же касается смысла, содержащегося в вопросе «проблемы Чечни», можно предположить, что такое решение было, исходя из факта выдвижения подразделений Российской армии на границу с Чечней. Но все это было похоже не шапкозакидательство.
— Скажите, поступала ли Вам информация о том, что назревает осетино-ингушский вооруженный конфликт?
— Информация поступала со ссылкой на МВД Северо-Осетинской ССР об осложнении обстановки, скоплении сил, об оказании помощи Ингушетии вооружением со стороны Чечни. Но когда удавалось проверять эту информацию из МВД Северной Осетии, то зачастую оказывалось, что она не соответствует действительности. Например, о выделении танков со стороны Чечни, бронеобъектов со стороны Ингушетии, о том, что ведется огонь по Октябрьскому райисполкому.
— Как бы Вы могли охарактеризовать вооруженные формирования Ингушетии?
— О вооруженных формированиях Ингушетии я имею только данные о мелких группах вооруженных, которые нападали на наряды, обстреливали их. Сказать же о наличии у ингушей какой-то стройной системы вооруженных формирований, я не могу. Вооружение у них было в основном стрелковое, автоматическое.
— Насколько соответствуют действительности утверждения о том, что у ингушей на вооружении была также бронетехника, танки, реактивные установки «Град»?
— Я несколько раз направлял на разведку вертолеты. Вели разведку и армейскими силами. Бронеобъектов таких групп не было. Обнаружили один бронетранспортер в Назрани, еще один в каком-то ингушском поселке. Но каких-то взводов, рот мы не обнаружили. Данных о массовом поступлении оружия из Чечни в Ингушетию накануне конфликта у меня не было.
— Теперь Вам предлагается рассказать о начале конфликта и о самом конфликте между осетинами и ингушами.
— К началу конфликта я находился в Москве Поступили данные о нападениях на милицию в Октябрьском и еще в нескольких населенных пунктах. Группировкой командовал в это время мой заместитель генерал Каплиев. Заслушав его доклад, я ему поручил, чтобы он усилил наши посты. По-моему, 31 октября 1992 года Каплиев вновь мне доложил обстановку в регионе. Мне сообщили, что совершено нападение на черменский пост, куда выехал для разбора сам Каплиев и заместитель министра внутренних дел Северной Осетии. Спустя некоторое время в этот же день мне позвонил майор Никитин из Назрани, который командовал взводом спецназа, охранявшего представительство Верховного Совета России. Он доложил мне, что они блокированы в Назрани и толпа требует у них оружие, может произойти кровопролитие. Я принял решение вылететь в Осетию и Ингушетию. В это время ко мне подъехал представитель Президента России в Ингушской Республике Костоев Исса Магомедович. Мне приходилось с ним встречаться на каком-то совещании на Северном Кавказе. Затем мне вновь позвонил Никитин и сообщил, что ему поставили уже ультиматум и дали срок три минуты. Я тогда сказал, чтобы они вытащили затворы из автоматов на случай, если все же отберут силой оружие, то оно будет непригодно для стрельбы. Далее с группой офицеров 6-7 человек я вылетел во Владикавказ, доложив об этом Ерину В.Ф. Со мной также летел и Костоев И.М. Во Владикавказе я посадил Костоева в вертолет, и его отвезли в Назрань. В Назрань для налаживания связи я направил старшего офицера оперативного отдела Главного управления командующего внутренними войсками Мальцева. Кроме того, Мальцеву поставил задачу принять все меры, чтобы наши люди, находящиеся там, не пострадали, и сделать все, чтобы их оттуда вывезти. Всяческую поддержку в этом обещал и Костоев И.М. К этому времени у противоборствующих сторон стали появляться заложники, убитые и раненые.
Во Владикавказе из аэропорта я направился в МВД СОССР. Докладывал мне обстановку генерал Каплиев. Он сообщил, что совершен ряд нападений, и при попытке милиции мирным путем решить вопросы был открыт по милиции огонь. Милиция в ответ была вынуждена применять имеющиеся у нее силы и средства. Министр внутренних дел Кантемиров информировал несколько по-другому, что ингушским вооруженным формированиям поставлена задача выйти к Владикавказу и что эти формирования хорошо организованы. Затем я поехал в Верховный Совет к Галазову. Он мне сказал, что люди требуют оружие и потребовал, чтобы я выдал оружие, на что я ответил, что оружия у меня нет. Галазов говорил, что нужно вооружать народ оружием, которое имеется у нас на складах. У нас действительно было оружие, которое мы хранили в подвале училища внутренних войск, но я не мог им распорядиться по желанию Галазова. Причем, мне Галазов говорил, что если не выдам оружие, то народ начнет штурм Верховного Совета. Действительно, около здания Верховного Совета было организовано сборище людей, и Галазов мне предложил выйти с ним к народу. Выйдя к народу, я взял микрофон и стал объяснять, что сам я не могу распорядиться о выдаче оружия, т.к. оно может быть роздано через военные комиссариаты в строго установленном порядке. По поведению собравшихся, их высказываниям, мне стало ясно, что они кем-то организованы специально для оказания давления.
— Ставило ли осетинское руководство перед Вами вопрос о том, чтобы Вы задействовали силы Владикавказского училища МВД РФ?
— Руководство Северной Осетии ставило вопрос о привлечении внутренних войск в разрешении конфликта. Оно мне давало информацию о том, что то там, то в другом месте захвачены отделы внутренних дел ингушами. В том числе мне осетинское руководство дало информацию, что захвачен отдел внутренних дел в Октябрьском. Но поскольку там находился для связи мой офицер, то я быстро проверил эту информацию, и оказалось, что она не соответствует действительности… То давали информацию, что якобы выдвигается танковая колона ингушей, тоже проверили и этот факт, и оказалось, что не было никаких танковых колонн. То есть, по сути, шел большой поток дезинформации, который только нагнетал обстановку. Эта не соответствующая действительности информация исходила в основном от МВД Северо-Осетинской ССР. Потом мне дали в помощь начальника армейской разведки, но у него был только один телефонный аппарат, личного состава у него не было, поэтому помочь особо мне он не мог. А потом я понял, что ситуация такова, что командующий корпусом генерал Шелудько знал хорошо обстановку, и многое из того, что сообщало МВД республики, было надумано. Он всячески сторонился от принятия участия в развивающихся событиях. Например, когда появилась информация о танковой колоне, я подумал, что если эти танки выдвигаются, то против них я не мог направить БТРы, поэтому принял решение, усилить мои подразделения танками из корпуса Шелудько. Полдня не выделяли танки, а затем сказали, что выделить танки не могут, т.к. они не на ходу. Как уже отмечал, когда проверили эту информацию о танках, то она не соответствовала действительности, никаких следов танков не было.
Что же касается задействования училища внутренних войск МВД РФ, то сразу же было принято решение использовать его на охране жизненно важных объектов, и оно было задействовано. Оружия осетинской стороне внутренние войска не передавали.
С приездом в республику вице-премьера России Хижи Г.С. стали проводиться, как бы по рангу занимаемого должностного положения, двухуровневые совещания: высшего, к которым относился сам Хижа, Шойгу, Галазов, еще кто-то, и второго уровня, к которому относились другие ответственные работники. Я думаю, что до меня доводились не все сведения, которые обсуждались в узком кругу.
Я помню, до меня довели одно решение, в целесообразности которого сомневался и сам вице-премьер Хижа Г.С. Это решение осетинского руководства о проведении так называемой «чистки», т.е. чистить населенные пункты. Что это означало на деле? Это означало развертывать силы в боевые порядки и устраивание повальных контролей населенных пунктов. Предложение «о чистке» исходило от МВД и МБ Северо-Осетинской ССР. Хижу в аэропорту я не встречал. Встретился с ним в здании Верховного Совета Северной Осетии. Помню, что осетинское руководство требовало от Хижи оружия, и даже расчеты на это давались МВД Северной Осетии.
Мне известно, что министерством обороны России было принято решение о выдаче оружия осетинам, потому что в отдельных военкоматах расхватали оружие. Этот факт от меня скрывался, но утром мне доложил мой оперативный дежурный, что в военкомате, точно не помню в каком, пытались организованно раздать оружие, то ли ополчению, то ли гвардии, но оружие расхватали. Я спросил об этом факте дежурного по МВД Северной Осетии, и мне ответили, что этим занимались военные власти, и МВД к этому отношения не имеет.
— Вы присутствовали, когда Хижа и Шойгу подписывали соответствующие распоряжения о выдаче оружия?
— Нет, не присутствовал. Один вопрос только согласовывался со мной – выдаче боеприпасов для осетинской милиции. У них действительно не было боеприпасов.
В отношении передачи вооружения, военной техники могу сказать следующее: я жил в училище внутренних войск, в кабинете начальника училища. Ночью мне позвонил генерал-полковник Филатов и сказал, что вот мы Вам передадим БМП из училища 10 штук, а Вы их передадите МВД Северной Осетии, а та еще кому-то. Но я отказался выполнить этот план.
— Смотрели ли Вы выступление генерал-полковника Филатова по осетинскому телевидению?
— Да, смотрел и могу сказать, что это выступление проосетинское и явно ошибочное. Я выступал и в Верховном Совете Северной Осетии и сказал, что люди, которые страдают от возникшего конфликта независимо от национальности, для меня одинаковы, чем вызвал большое недовольство осетинских депутатов, что я якобы ставлю осетин и ингушей «на одну доску». Лично я считаю, что недоверие у Галазова ко мне было еще с тех пор, когда я без его ведома вывел наш полк из Южной Осетии, о чем говорил выше.
— Василий Нестерович, Вы прилетели во Владикавказ старшим войсковым начальником 31 октября 1992 года, скажите, кто возглавлял и координировал действиями сил местного МВД, ОМОНа?
— По прилету во Владикавказ я действительно был старшим войсковым начальником и с прибытием вице-премьера Хижи Г.С. он мне сказал, чтобы я возглавил наличные силы. Я собрал штаб, организовал связь, стал разбираться, какие у меня имеются наличные силы и средства. Но объединения этих сил не состоялось. Например, гвардия осетинская дала мне сведения, что у них всего 15 человек. И не состоялось объединения из-за реального отсутствия сил. В итоге получилось, что я командовал внутренними войсками и армейскими частями, выделенными мне: это танковый батальон, охранявший аэропорт Беслан, танковый полк, который потом прикрыл развилки дорог. Других сил в моем распоряжении не было. Прибывший парашютно-десантный полк сразу же выехал для прикрытия Чермена. По пути у него было подбито орудие. Ночью они растерялись. Один экипаж у них оказался в Назрани. Обеспокоенные этим, они стали искать этот экипаж. Была открыта стрельба. Я стал выяснять, что происходит, мне отвечают, что ведут тяжелые бои. Утром на вертолете прилетел «в район тяжелых боев». Там, кроме «Москвича» и сожженного автобуса, ничего не было, никаких следов тяжелой техники не было. Хотя я понимаю, что ночью можно увидеть в незнакомой местности. Десантники прилетели под командованием заместителя командующего воздушно-десантными войсками России генерала Чиндарова. Они мне представлялись, и я им ставил задачу на отсечение Чермена, т.к. были данные, что силы идут со стороны Чечни. Эту задачу десантники решили.
— Докладывал ли Вам министр внутренних дел Кантемиров, какие у него имеются силы и средства и каким образом они задействованы?
— Он мне докладывал, где находятся его силы и средства, что задействованы на охрану общественного порядка. По гвардии и ополчению он ничего не мог мне сказать.
— Когда Вы узнали о прибытии миротворческого батальона?
— О миротворческом батальоне я узнал от моего оперативного дежурного, что по осетинскому радио передавалось сообщение о прибытии на помощь братьев из Южной Осетии на боевой технике, БМП и т.д. Утром этой информацией я интересовался у Кантемирова, и он подтвердил факт прибытия миротворческих сил из Южной Осетии и то, что они начали уже действовать. Правда, Кантемиров говорил, что миротворческим силам он задачи не ставил, они никому не подчинялись. На следующий день после прибытия миротворческого батальона на утреннем сборе я поставил задачу о выводе из района боевых действий миротворческого батальона из Южной Осетии под командованием Тезиева. Увидев Тезиева в здании Верховного Совета Северной Осетии, я настойчиво потребовал, чтобы он вывел свой батальон, т.к. их пребывание никак не согласуется с политической точки зрения. Тезиев сказал мне, что он уже вывел свой батальон из района боевых действий. Еще я заявил, что если они хотят помочь, то могут только в охране жизненно важных объектов: каскад ГЭС, водозаборы и т.д. Тезиев согласился, но, как оказалось, они продолжали принимать участие в боевых действиях.
— Скажите, существуют ли планы в управлении главного командования внутренних войск МВД РФ на случай подобных ситуаций?
— По осетино-ингушскому конфликту у нас не было заранее разработанного плана. Но решение необходимо во всех случаях применения наших войск. После принятия решения о задействовании войск мы составили план о применении войск. Все эти решения введены в ЭВМ, и можно легко проверить, какие мы решения принимали ежедневно во время конфликта.
Когда я приехал во Владикавказ, у нас только что была произведена замена частей. Это было связано и с увольнением в запас личного состава срочной службы. Обстановка с личным составом была крайне сложная, части были недоукомплектованы. В моем рапорте об отставке один из пунктов звучит, как необъяснимое прекращение комплектования внутренних войск, выполняющих служебные обязанности на пределе своих возможностей. По прибытии во Владикавказ я дал команду мобилизовать все наши силы для того, чтобы как-то блокировать обстановку. Авиации нам не дали. Дали только на перевозку одного полка из Санкт-Петербурга. Все остальные добирались своим ходом, например, из Новочеркасска. Авиацию нам должно было выделить министерство обороны. Наша авиация достаточна лишь для того, чтобы доставить отряд специального назначения из дивизии имени Дзержинского. Этот отряд в это время действовал южнее Пятигорска, где закрывал границу добровольцам Северного Кавказа на войну в Абхазию.
— Сколько Вам нужно было сил и средств, чтобы загасить конфликт?
— Если оценивать по тому, как развивались события 1 и 2 ноября 1992 года, то нужно было не менее одной дивизии – это около 6-7 тысяч человек, чтобы колоннами встать и развернуться |против гвардии, потому что вооруженный перевес был явно на осетинской стороне. Я и Хиже Г.С. говорил, что руководство МВД Осетии «сгущает краски», на словах усугубляет ситуацию. Например, ночью идет перестрелка в районе резиденции Хижи и Шойгу. Направляют туда наряд с училища и мне докладывают: «Свои стреляют». Т. е. по поводу того, что обстановка искуственно нагнетается, мне об этом докладывали. Но сил, чтобы совладать с обстановкой, у меня было недостаточно.
— Скажите, кто принимал решение о задействовании в конфликт сил российской армии, тогда как это категорически запрещено по действующему законодательству?
— Я полагаю, что это решение принимало правительство Российской Федерации. Когда дважды поднимался вопрос о призыве и комплектовании внутренних войск, то мне неоднократно заявлялось, что пересматривается концепция использования вооруженных сил и что внутренним войскам будет оказана необходимая помощь. На самом деле, никакой помощи нам не оказывали, все было формально.
— Что Вам известно о событиях, происшедших в поселке Карца?
— Ночью, в один из дней, мне доложили о расстреле ингушами в клубе осетинских заложников. Утром туда я направил батальон для блокирования ситуации. Мне сообщили, что часть зданий разрушена, люди столпились на полигоне российской армии. Поступали мне также доклады о многочисленных фактах мародерства со стороны осетинской части населения. Туда я направил еще полк внутренних войск, прибывший из Карачаево-Черкесии.
— Докладывал ли Вам командир 42 корпуса генерал Шелудько свои предложения по поселку Карца до расстрела заложников?
— О заложниках в Карца с Шелудько у меня не было разговора. Он мне высказывал беспокойство по поводу заложников, которые на стрельбище, на танковом полигоне. Аудиокассету с записями бесед с заложниками Шелудько мне не показывал. Я ему приказал силами подчиненных ему частей, организовать охрану поселка Карца, потому что его части находились там. Но, как оказалось, он взял под охрану строительные объекты, которые строили немцы, военный городок и склады с боеприпасами. Аудио или видеокассету я не видел. Хотя Шелудько с обеспокоенностью докладывал о развивающейся обстановке. Приходилось заниматься и обменом заложников, хотя и не все нам удавалось, как хотелось.
— Чья была инициатива вывоза ингушей – жителей Северной Осетии в Назрань?
— Это была инициатива самих людей. Они были с неукрытыми, раздетыми детьми. Это дело было добровольное, и никто тогда не ставил это под сомнение. Охраняли мы их вначале в чистом поле, потому, что у многих домов уже не было, и сами люди понимали, что небезопасно оставаться там. Бывали случаи, когда родственники пострадавших осетин пытались прорваться к ингушам со злыми намерениями, поэтому мы задерживали таких лиц и передавали их милиции. Поэтому оставлять людей в местности, где действовал осетинский батальон, было опасно.
— Если исходить из этого, то надо понимать, что осетинский батальон действовал уже как бандформирование и надо было принимать соответствующие меры?
— Да, но если бы я знал, где он находится и были бы у меня силы против БМП, гаубиц. Я уже говорил, нужно было не менее дивизии, чтобы все это дело остановить. Внутренние войска России такими силами не располагали. Это дело остановилось стихийно. Я ставил вопрос о недостаточности сил перед Хижой.
— Были ли противники разъединения противоборствующих сторон, и с чьей стороны они были?
— Я считаю, что осетинское руководство склонялось к методу «чистки» территории, начиная от Галазова. Он видел задачу этой «чистки» в последовательном разоружении от дома к дому, а это означало, что людей нужно вытеснять.
С прибытием в регион министра обороны Грачева П.С., министра безопасности Баранникова В.П и министра внутренних дел Ерина В.Ф. они приняли решение выдвинуть силы вперед, внутренним войскам очистить Назрань от вооруженных людей, изымать оружие. Я понял, что при тех силах, которые имелись, эта задача неосуществима. Для того чтобы «вычистить», надо знать, что такое блокирование населенного пункта, какова должна быть плотность блокирования войсками, сколько необходимо для этого сил. Я тут же дал команду начальнику штаба войск Дубиняку, чтобы он провел соответствующий расчет о потребности сил и средств для проведения операции. Я не помню, какие цифры были доложены мне впоследствии, но мне запомнилось, что эти цифры были внушительными и нереальными, это сотни бронетранспортеров, тысячи людей. Причем, задача ставилась только внутренним войскам. У министра внутренних дел Ерина В.Ф. по этому вопросу своей позиции не было, он молчал. Возглавлял все министр обороны Грачев П.С.
— Грачеву не докладывали при Вас обстоятельства гибели десантников?
— Нет, не докладывали.
— Известно ли Вам что-либо о соглашении, достигнутом между командиром десантного полка и представителями ингушей о том, чтобы приостановить ввод войск, ночью не проникать в село, дожидаться представителей Ингушской Республики решить вопрос о сдаче оружия в районе Дачного, Чермена, где впоследствии погибли десантники?
— Командира этого десантного полка я знаю. Командир грамотный, но действовал он в ночное время, и когда он подошел к Чермену, где должен был блокировать, прозвучали выстрелы, открыли огонь. Получился ответный огонь по окраинам Дачного и Чермена. Потом ему из разведроты доложили, что потерялась одна боевая машина. Они начали движение, и по ошибке разведрота вышла на Черменский круг. Безусловно, в той ситуации надо было выдвигаться более компактно, и никаких действий не предпринимать. Во время выдвижения ночью шли доклады, что очень плотный огонь, плотнее чем в Афганистане. Где-то в первом часу ночи, в день выдвижения, мне поступило сообщение о докладе командира десантного полка о том, что якобы произошло столкновение с неизвестными бронесилами. По телефону связался с Чиндаровым. Он мне заявил по телефону, что ведет тяжелый бой. Я спросил, какие у него потери, на что он мне сказал, что данных о потерях у него нет. Я тут же из штаба связался с Назранью, но оттуда мне сообщили, что никаких бронесил они не наблюдали. Они мне также сообщили, что в Назрани находится один заблудившийся экипаж десантников в целости и сохранности. Разговаривал я по телефону «ВЧ» с дежурным каким-то, т.к. Мальцева на месте не было. Я позвонил Чиндарову и сообщил ему о потерявшихся десантниках в Назрани. Он сразу же отрезал: «Это не мои». Но этой информации он придал значение и отреагировал на нее, я так понял. Затем на машине я приехал в штаб корпуса. Застал Чиндарова, докладывавшего обстановку в Генеральный штаб по телефону. Разговаривал с командующим ВВС России, просил авиационной поддержки. Ему, в свою очередь, сообщали, что поднимают на подмогу самолеты с ряда аэродромов. Я еще удивился масштабам этой поддержки. Вообще-то я немного обижен на Чиндарова, т.к. он необъективен в оценке своих действий и ведет себя несолидно. Например, по Чермену я с ним условился, что он блокирует Чермен, а я ввожу туда полк внутренних войск. Но полковник Барсуков, командир полка, несколько задержался из-за неприбытия представителя из Назрани. Так вот, на совещании с тремя министрами Чиндаров стал склонять войска, что, мол, вот Барсуков опоздал со своим полком на 5 или 10 минут. Я считаю, что он поступил несолидно, т.к. эти 5-10 минут ничего не решали. В целом, я считаю, что все задачи, которые выполняли внутренние войска и армия, были согласованны, но на практике эта согласованность не всегда получалась в части усиления силами и средствами внутренних войск со стороны армии. Это может подтвердить и Хижа, когда он ставил задачи усиления внутренних войск.
— Применялись ли боевые возможности военной авиации в конфликте?
— Авиация применялась ГКЧС для разведки ситуации, применялись штурмовики, может быть, для облетов.
— А тот факт, что авиация бомбила Чермен, Донгарон, Дачное, Вам эти факты неизвестны?
— Нет, такие факты мне неизвестны. О стрельбе из гаубиц в этих населенных пунктах или по ним, слышал. Как раз речь шла о тех гаубицах, которые были захвачены Тезиевым в июле месяце.
— Нами допрошены военные летчики, которые показали, что они с вертолетов отбомбили. Это было 3 ноября 1992 года…
— Мне об этом ничего неизвестно. Никаких ударов с воздуха не планировалось и о применении не докладывалось. Единственно мною принимались решения на разведку, и эти задания выполнялись авиацией МВД и в последний день двумя вертолетами Вооруженных сил. У меня было три экипажа, которые летали, как только погода позволяла.
— Что Вы можете показать о переговорах, которые проводились 1 ноября 1992 г. в штабе дивизии между осетинами и ингушами?
— Нет, об этих переговорах сказать ничего не могу, т.к. в них я участия не принимал.
— Василий Нестерович, допрошенный по настоящему уголовному делу в качестве свидетеля генерал-полковник Филатов упрекнул Вас в том, что внутренние войска не были своевременно введены в район конфликта из-за Вашей нераспорядительности?
— Могу сказать, что генерал-полковник Филатов в конфликте однозначно занял осетинскую сторону, он усилил осетин боевыми машинами пехоты. С военного училища 11 БМП (одиннадцать) передал. При встречах он (Филатов) никогда ни в чем меня не упрекал.
— Каким образом принималось решение о вводе войск в Ингушскую Республику?
— Я не присутствовал там, где принималось это решение. Оно мне доводилось министром обороны Грачевым, прибывшим в республику еще вместе с двумя «силовыми» министрами, я говорил Грачеву, что нецелесообразно это делать. Надо наводить порядок в Осетии, но сил и средств для этого нет. Тогда Грачев меня спросил: что я отказываюсь выполнить приказ. Я ответил, что не отказываюсь, но считаю эго делать нецелесообразно из-за отсутствия сил и средств. Этот разговор происходил в присутствии Ерина и Баранникова, но мой министр молчал.
Когда мне однажды утром доложили, если не ошибаюсь, это было 4 ноября 1992 года, что принято решение о вводе десантников до границы с Чечней, я написал рапорт об отставке и принес его министру Ерину. Причем, при подаче рапорта я сказал Ерину, что надо все это вовремя остановить, иначе могут возникнуть очень тяжелые последствия.
— Какова была причина подачи Вами рапорта об отставке?
— Я указал две основные причины. Первая – это мое несогласие с вводом сил в Ингушетию. Вторая причина – необъяснимое прекращение комплектования внутренних войск, выполняющих свои обязанности на пределе возможностей. Не стал расписывать другие причины, связанные с отношением к войскам. Еще я написал письмо тогдашнему секретарю Совета безопасности Российской Федерации Скокову Ю.В. с изложением своих взглядов на проблемы внутренних войск.
— Объясните, как оказалось возможным, что буквально за 3-4 часа практически обе войсковые группировки, Моздокская и Владикавказская, были выведены из строя и не только выведены, а разоружены, захвачены техника, люди.
— В Моздоке была не группировка, а заслон был разоружен на третий день. Стало это возможным в результате того, что в той ситуации такая форма службы, как дежурство на КПП, изжила себя. И надо было также посты, как, например, Черменский КПП, расформировать и отводить. Но они остались. Решение об уводе должен был принять прежде всего командир того заслона, где возникла угроза разоружения при скоплении людей у поста. Такое право командиры имеют при угрозе захвата. Тем более что я инструктировал командиров полков, при возникновении таких ситуаций как поступить.
— Были ли у Вас данные о том, что военнослужащие на постах находились в нетрезвом состоянии?
— Да, такие данные бывали. Такая информация, мне помнится, поступала от ингушской стороны, что военнослужащие бывают на постах в нетрезвом состоянии. По каждому случаю мы проводили служебное расследование.
— А вот когда перебрасывали войска на границу с Чечней, и там на территории Сунженского района есть станица Ассиновская, но в эту станицу войска не были введены, с чем это было связано?
— Не могу сказать.
— В рапорте об отставке Вы указали две причины, побудившие Вас к этому, имеются ли еще какие-либо причины?
— Есть еще и другие причины. Это и лицемерие руководства по отношению к войскам. Я не хочу назвать кого-либо конкретно. Внешне вроде бы демонстрировалась забота о войсках, а на деле многие жизненно важные вопросы войск оставались без разрешения. К написанию рапорта никто меня не принуждал, меня к этому принудила ситуация на коллегии министерства внутренних дел о состоянии войск и перспективы в связи с обстановкой, связанной с призывным контингентом. Я сказал, что если не удастся как-то решить вопрос с призывным контингентом, то внутренним войскам надо отказаться от выполнения ряда возложенных на них задач.
— Не могли бы Вы конкретизировать свой ответ о несогласии с вводом войск в Ингушскую Республику?
— Я не соглашался с этим решением по двум позициям: первая и главная позиция – это нереальность плана из-за отсутствия сил и средств. Задача ставилась изъять все оружие в Ингушетии, а это означало подворные осмотры, обыски. В отношении осетинской стороны такие задачи не ставились.
— 2 ноября 1992 года в Назрани состоялось заседание Чрезвычайного комитета Ингушской Республики под руководством Богатырева, и в одном из решений этого комитета указывалось о производстве отхода вооруженных формирований ингушей. Что для Вас означает понятие «вооруженное формирование ингушей»?
— Сказать, что у ингушей были серьезные формирования, я еще раз повторяю, что такими данными не располагал. Да, мы поражали огневые точки ингушей, но чтобы их действия носили организованный, масштабный характер, я не могу сказать.
— Охарактеризуйте как военный специалист вооруженные формирования югоосетин.
— Когда югоосетин сняли с позиций и уже провожали домой, я послал понаблюдать за ними, когда они прощались уже и пришли в Верховный Совет, и Галазов их благодарил за действия, и могу сказать, что это был усиленный батальон, насчитывавший примерно 300 человек. У них было в пределах 30 БМП и БТРов. Теперь не помню, кого я направлял наблюдать за югоосетинами. Непосредственно оценить действия югоосетин не могу, но по отзывам и докладам действовали они наиболее жестоко.
— В свое время было подписано распоряжение Хижи за № 2, и там присутствовал генерал, который докладывал руководству Временной администрации о том, что со стороны осетинского ополчения, вооруженных формирований югоосетин допускались многочисленные факты мародерства, ненадлежащего обращения с мирным населением, Вам что-либо известно об этом?
— Когда уже югоосетины уезжали, то мне приходилось слышать, что они отличались жестокостью, что огонь вели на поражение ураганный, не выбирая цели.
— Когда поступили сведения о том, что в Северной Осетии в боевых действиях принимают участие боевики из Южной Осетии, почему не ставился вопрос о перекрытии путей из Юго-Осетии?
— Там есть одна основная дорога из Южной Осетии – это переход через Рокский перевал. Но когда я случайно встретил Тезиева, о чем говорил выше, и поговорил с Кантемировым, который заверил, что его люди контролируют перевал, то этот вопрос не вставал. Речь шла о том, чтобы выдворить из республики югоосетинских боевиков.
Но еще раньше североосетинские власти умышленно сняли наш контроль с Рокского перевала. Помню, я находился в Карачаево-Черкесии, и мне доложили, что задержан моим подразделением грузовик со взрывчаткой. Я срочно связался с Кантемировым и потребовал, чтобы он принял меры к разбору этого факта. Но когда приехал через три дня во Владикавказ и стал узнавать, какие меры приняты по этому факту, то оказалось, что ни взрывчатки уже нет, ни людей, которые занимались этим фактом. Кантемиров на мои вопросы по этому поводу отделался лишь общими рассуждениями, что он, мол, поручил разобраться. Посты с Рокского перевала были сняты, когда у нас начались конфликты с южными осетинами. После ввода в Южную Осетию так называемых миротворческих сил посчитали нецелесообразным держать в дальнейшем посты у Рокского перевала. На южном портале Рокского туннеля нас сменили югоосетины, а на северном – североосетинская милиция.
— А Вы с Дзуцевым Бибо как-то поддерживали контакт?
— Да, я его пригласил, когда мне сказали объединить это дело, и потребовал, чтобы он мне дал сведения о своих силах и средствах. Во-первых, он с трудом явился, мы дважды его ждали, и он не пришел, не хотел подчиняться, потом все-таки прибыл. Он принес явно заниженные данные, не соответствующие тем, что мы видели реально. Где-то сведения о том, что у него около 100 человек. А потом он вообще не хотел подчиняться объединенному командованию, потому что ему я поставил задачу обеспечить охрану жизненно важных объектов южного направления. Но его там, по-моему, и не было.
— Поступали ли жалобы от ингушей на действия российских войск?
— Да, поступали такие жалобы из Назрани об артобстрелах.
Из «Доклада «О массовых нарушениях прав граждан ингушской национальности в Российской Федерации 1992-1995 гг.» Ингушского «Мемориала», Назрань-Москва, 1996 г. С 277-294
